В Иерусалиме у самых Яффских ворот есть место, которое зовется Цитадель Давида. Оно расположено над долиной Гей-Хином, той самой, которая Гиеном, то бишь Геенна Огненная, а огненная она потому, что в этой самой долине приносили язычники в жертву своему богу новорожденных детей, бросая их в горящую огнем пасть (в смысле — печку в виде пасти). А еще, как вы помните, место называется Султановы пруды и тоже, разумеется, не без причины, но она нам неизвестна. В этой самой Цитадели Давида (которая на самом деле — сохраненная римлянами одна из башен дворца Ирода Великого) сейчас музей города. Он очень мило сделан, там впечатляющие раскопки и хороший музейный дизайн. А тогда сидел на крыше этой башни царь Давид и внизу в прудах увидел Вирсавию. Так вот, плюньте в глаза тому, кто вам это скажет. Ну как мог царь Давид сидеть на крыше дворца царя Ирода? Как могла Вирсавия купаться в прудах Султана? Какого Султана? Короче, это было не здесь. Не здесь! Но было…
А что касаемо самого происшествия, то что с нас, малых сих, спрашивать, когда сам царь Давид — мудрец и полководец, благородное существо, талант, сам Бог с ним на «ты» — не мог с собой совладать. И целый мир, со всеми его птицами и цветами, хамсинами и грозами, запахом земли и вкусом росы, со всем, что есть в нем — таинственностью ночи и чудом утра, золотистыми волнами пустыни, шепотом травы, шуршанием пены на морском берегу, — весь Божий мир воплотился для него в этом светящемся в сумерках уходящего дня женском теле.
И в ту же ночь лег Давид с этой женщиной, и она забеременела. Казалось бы, что в этом плохого? А плохо то, что была эта женщина замужем, и муж ее, Урия, хетт по национальности, был одним из командиров Давидовой армии. Сей факт говорит, кстати, о многонациональном составе Давидова царства, а также о взаимной веротерпимости, которую Давид если не установил, то поддерживал. Это, понятное дело, хорошо, а вот трахать жену своего доверенного человека — куда как плохо. А после того, как не вышло приписать своего ребенка другому, то посылает царь своего воина Урию на верную смерть и тут, как ни крути, совершает дело подлое. Впервые в своей жизни Давид бежит от ответственности, впервые человек, не побоявшийся выйти против великана, ощущает во рту кислый металлический привкус трусости.
Говоря о древних обитателях земли Израиля, так и просятся на язык слова типа «впервые», «самый», и — чего уж тут стесняться — не без оснований. Но поскольку мы никогда не претендовали на объективность и прочие глупости, то возьмем на себя смелость признаться: среди всех этих незаурядных, потрясающих, невероятных людей именно царь Давид вызывает в нас наиболее живое чувство сострадания, симпатии и участия. Возможно, потому, что он единственный мог бы понять наши беды, уразуметь горечь стыда и позора, омерзения и ненависти к себе самому и помочь не утонуть в сточной канаве наших подлостей, предательств и измен, но вылезти оттуда и найти в себе силы жить дальше, как нашел он сам после всех унижений, мерзостей и гнуси, куда загнал себя и Вирсавию, когда умер их первенец.
«И сказали ему слуги его: что значит, что ты так поступаешь: когда дитя твое было еще живо, ты постился и плакал, а когда дитя умерло, ты встал и ел хлеб?
И сказал Давид: доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо?
А теперь оно умерло: зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне.
И утешил Давид Вирсавию, жену свою, и вошел к ней и спал с нею; и она родила сына и нарекла ему имя Соломон».
Много страшных казней может свалиться на человека, но страшнейшая, упаси нас Господь, — когда родители хоронят своих детей. И казнь эта год от году не перестает гулять по стране Израиля, собирая свою жатву.
Нет в этой стране семьи, которая не познала бы эту боль, и если ее обошел страшный жребий, то не обошел ее родных, друзей, соседей.
Мы знаем женщину, у которой в Войну Судного дня оба сына были на фронте — один в Синае, другой на Голанах. И когда ночью постучали в ее дверь и встали на пороге офицер и две девушки из медицинской службы, она все поняла и только спросила: «Который?» И, разлепив спекшиеся губы, сказал офицер: «Оба».
А еще нам знакома секретарша нашего семейного врача, милая женщина с веселыми серыми глазами, хозяйка огромного мастифа. Сыну любовь к собакам передалась по наследству, и в армии он оказался в «собачьем взводе». Но когда в газете мелькнула фотография погибшего вчера в Газе славного парня в военной форме с собакой, то почему-то не сообразили мы (или не хотели сообразить) и только через три дня, в приемной врача, увидели эту же фотографию и текст с соболезнованием и извещением, где проходит шива — неделя траура. По малодушию своему не нашли мы в себе сил поехать к ней домой и когда через пару месяцев столкнулись с ней, то трусливо отводили глаза в сторону, не в силах поднять их на ее осунувшееся полинявшее лицо.
