Путевой дневник полностью

Каково было влияние этого палестинского турне Эйнштейна? Совершенно ясно, что местные сионисты пользовались основным сионистским нарративом, рассказывая высокому гостю об усилиях еврейских переселенцев, о нуждах ишува, об отношениях с местными арабскими обитателями. Маршрут поездки был явно построен так, чтобы показать достижения еврейской общины в самом привлекательном свете. В соответствии с общим направлением сионистского туризма того времени нужно было «увлечь евреев, уже интересующихся сионизмом, идеей поездки и сделать так, чтобы они увезли с собой благоприятные впечатления о сионистском проекте²⁹⁴. Как мы уже видели, значение внутренних конфликтов преуменьшалось. Также было явно сделано все, чтобы не посещать центры арабского национализма, такие как Яффа, где меньше, чем два года назад в национальных конфликтах пострадали люди. Кроме нескольких дискуссий с представителями Британского мандата доступ Эйнштейна к нарративам, альтернативным сионистскому, был сведен к минимуму. Сионистский истеблишмент в Палестине подчеркивал, что приезд Эйнштейна по сути своей был национален и даже носил характер возвращения. Они славили своего гостя как «гения» и даже приписывали ему роль этакого квази-мессии, которого они ждали «две тысячи лет»²⁹⁵. Озадачивает разительный контраст между национальным пылом его речи, произнесенной на месте будущего Еврейского университета – то есть кульминации его турне, – и лаконичностью, с какой он комментирует это знаменательное событие в дневнике, не выказывая своих эмоций. В позднейших свидетельствах о своей поездке Эйнштейн не упоминает этого события вообще.

Совершенно ясно, что сионисты использовали турне в целях пропаганды. Особенно вопиющим примером этому станут речи Бен-Сиона Моссинсона, который делал скандальные заявления, что Эйнштейн учит иврит и собирается поселиться в Иерусалиме. В этом примере можно увидеть циничное использование того обстоятельства, что Эйнштейн не понимал иврита.

Сионистская организация в Лондоне также подчеркивала чрезвычайную важность приезда Эйнштейна. Приветствуя его в Палестине, Хаим Вейцман определил национальную роль Эйнштейна, о которой он не предупредил его заранее, а именно – роль того, кто восстановит нацию как в Палестине, так и в диаспоре²⁹⁶.

Прием и восприятие Эйнштейна еврейской общиной можно лучше всего понять при тщательном анализе того, как его визит был освещен в местной прессе. Комплименты, которыми забрасывали Эйнштейна, были полны гипербол, обожание – безгранично. Увлечение Эйнштейном в ишуве достигло своего апогея на главном мероприятии его визита – инаугурационной лекции для Еврейского университета на горе Скопус. Газета Ha’aretz назвала эти празднования «национальным фестивалем и фестивалем науки». То, что Эйнштейн поднялся на сцену, чтобы выступить с лекцией, в интерпретации прессы стало священным моментом. Сион вновь распространял знание Торы. Высокий гость воспринимался как первосвященник в новом «храме знания, который будет построен в Сионе»²⁹⁷. Эйнштейн стал национальным символом. И, кажется, он это понимал, судя по тому ореолу, который он нарисовал вокруг своей головы на открытке сионистскому лидеру Артуру Руппину²⁹⁸.

Испанское научное сообщество с относительностью впервые познакомили математик Эстебан Террадас-э-Илья и физик Блас Кабрера в 1908 году. Они же были главными распространителями теории после 1919 года. При отсутствии достаточного количества ученых-исследователей в Испании относительностью занялись главным образом математики. А главным ее потребителем стал недавно появившийся «научный средний класс», который состоял в основном из инженеров и врачей. Многие из ведущих сторонников теории были консервативными католиками. Популяризация теории для широкой аудитории сделала относительность «культурным феноменом, который одновременно привлекал разные слои общества и разные области дискурса». Главным оппонентом теории в научном сообществе был астроном Комас Сола (Comas Solá)²⁹⁹.

Влияние приезда Эйнштейна в Испанию было многоуровневым. Визит привел к важным переменам в популярном представлении о науке, которые, впрочем, могли начаться и до визита. Поскольку Эйнштейна воспринимали как «символ престижа науки», интеллектуальная элита стала склонна приветствовать «чистую науку как часть культуры». Научный средний класс намеревался вытеснить старые политические и культурные элиты, которых смущала пресловутая «непостижимость» относительности³⁰⁰. У визита было также и политическое значение. Каталанские националисты в особенности старались использовать знаменитого гостя для своих идеологических нужд³⁰¹.

Какие общие выводы специалисты по истории науки могли сделать из восприятия относительности в этот период?