Пути Господни полностью

- Как вы знаете, на следующей неделе у нас праздник. Праздник Вознесения. Угощения, конкурсы, представления… все, как обычно.

Техник сдержанно кивнул.

- Все вышеперечисленное при большом скоплении народа. Исходя из опыта предыдущих праздников, особенная давка ожидается в центральных секторах – примыкающих к Майдану и на самой площади.

Дабы разложить чертежи, Авраам Никитченко – неизбежное зло – был вынужден сойти с постамента. Проклятый техник мало того, что соблюдал возмутительное немногословие, так еще и имел наглость смотреть на него – Великого Пастыря – сверху вниз. Ничего, скоро, очень скоро все переменится.

А вообще, следует издать указ – старшины цехов не должны быть выше Великого Пастыря!

- Для, э-э-э, разрежения обстановки, если помните, случались и обмороки, и травмы, Совет постановил прорезать дополнительные ходы. Вот здесь, здесь и здесь, на примыкающих к Майдану участках, а заодно и в этих секторах, - красный карандаш, зажатый в узловатых пальцах, ловко помечал необходимые точки. – А так же тут и тут, - тот же карандаш сделал пометки еще на двух листах.

Впервые с начала разговора, старшина техников проявил интерес. Худое тело переломилось в пояснице. Водянистые глаза изучали план.

- Это…

- Это возможно? – перебил техника Пастырь.

- Да… теоретически. Однако даже если сделать, получатся просто ходы – без дверей, в случае чего – авария, утечка, все обитаемые сектора остаются полностью открытыми, мы не сможем изолировать…

- Ну, не стоит преувеличивать, не так уж часто случаются аварии, несомненно, благодаря результативной работе вашего цеха. К тому же – ходы только на время праздника. Затем заделаете, либо поставите ваши любимые запорные устройства.

- Не знаю, - Донадье заскреб редкую шевелюру. – Объем работ… их целесообразность…

- Таково решение Совета, следовательно – воля Учителя! – следовало показать кто здесь хозяин. – У вас – неделя! Ступайте! Мои люди проследят за исполнением!

***

Учитель предупреждал об этом.

Защищал детей.

Нет секретов для того, кто выше времени.

Искушаемые нечистым.

Неокрепшие верой.

Темные разумом.

Бывшие братья и сестры сошли с начертанного пути.

И сердце, любящее сердце Всезнающего, глядящего со звездного жилища на неразумных чад, истекало кровью страдания.

Летопись Исхода

Хейли, рыжеволосый здоровяк Хейли забрался на перила ограждения. Веснушчатая рука сжимала стойку, как флагоносец сжимает штандарт. Выглядывающий из-под майки пуп третьим глазом подмигивал в такт пламенным речам металлурга.

- Они попрали слова Учителя! Оставленные им заветы! Святое!

Толпа утробно гудела двигателем, набирающим обороты.

Спихнув Хейли, который явно намеревался добавить что-то от себя, на парапет, как царь на трон, вылез Данкан Левицкий.

- Они попрали слова Учителя! Оставленные им заветы! Святое!

Ни Хейли, ни Левицкий, умудренные жизненным опытом игровой комнаты и годами работы в цехах, не могли родить столь складные, обильно пересыпанные мудрыми словами, фразы. Они лишь повторяли, минуту назад произнесенное Арием Стаховым. Что и сколько запомнили.

- Они попали слова Учителя! – промучившись тщетными попытками стянуть Левицкого, орал из первых рядов Хрущ Никитов. – Завещание!

- Святое!

- Ишь че удумали!

- Пастырь!

-Мы им покажем!

Лысый Никитов уже самозабвенно колотил рваной сандалией по перилам.

- Кузькину мать!

Из-за поворота показалась группа, в составе которой угадывались представители богочеловеческих цехов текстильщиков и аграриев.

- Приказываю сейчас же прекратить несанкционированный митинг и разойтись, - под приветливыми взглядами собратьев, группа спрессовалась в клин, на острие которого оказался бледный Поликарп Миллгейт.

Оппоненты перестроились в таран, ударную часть которого составляли Арий Стахов и два пузача: Хейли и Левицкий.

- Это кто ж тебе дал право приказывать?

- Александр Сонаролла, избранный Пастырем на последнем сборе.

- А не пошли бы вы с вашим пастырем…

- К Кузькиной матери!

Молодецкий гогот сотряс стены сектора.

От этого гогота, заботливые и не очень мамаши забрали играющихся чад и заперли двери комнат, для верности подперев их табуретами.

- Слово Пастыря – закон!

Храбро взвизгнул Миллгейт.

- Вот вы и выполняйте. А ну пошли отсюда!

- К Кузькиной матери!

Поликарп Миллгейт засобирался протиснуться за спины товарищей. Произнести обличительную, пламенную, как топка утилизатора речь, ему внезапно показалось сподручнее с задних рядов.

Так же внезапно он обнаружил, что протискиваться не за что, ввиду отсутствия спин и иных частей тел пресловутых товарищей.

Из-за поворота, того самого из-за которого они вышли минуту назад, долетело противоречивое?

- Сами идите!