В Березани Перчонок забежал в чайную и, отчаянно морщась, выпил полстакана водки. Хмель притупил все чувства, кроме тревоги, она стала еще острее. Перчонок попросил налить еще, но выпить не успел. Дверь чайной настежь отворилась, и в облаке пара возник незнакомый мужчина в белом тулупе, с белой бородой и обледенелыми усами.
— На дороге человек кричит, — обметая варежкой валенки, сообщил он. — Уж так надрывается, так надрывается — прямо ужасти.
— Где кричит? — повернулся к нему Перчонок и, получая от буфетчицы сдачу, опять спросил: — Кричит? Далеко?
Стряхивая с плеч тулуп и рассматривая Перчонка, бородач ответил:
— Должно, на реке провалился, а может, и волки… слыхать, пошаливают серые. Ох, не завидую я тому, кого в такую непогоду через реку понесло.
— Волки, говоришь? — переспросил Перчонок и, не дождавшись ответа, выскочил на улицу. Мерин, продрогший на ветру, встретил его нетерпеливым ржанием и, как только почувствовал, что вожжи отвязаны, тронул было по дороге к дому. Но на дровнях, к его изумлению, зло выругались и сильно дернули за правую вожжу. Мерин пробовал хитрить, как бы невзначай сворачивал с дороги, останавливался будто бы по надобности, но ничего не помогало. Вожжи сделались совсем железные. И, подчиняясь требованию этих беспощадных вожжей, Смирный сначала пошел рысью, а потом пустился вскачь.
Съезжая к речке, Перчонок напряженно вслушивался. Шумела метель, лилась вода на плотине, гудела электростанция, да временами потрескивал лед. И никаких признаков человека.
Перчонок погнал дальше.
Раза три ему подумалось, что он действительно слышит какой-то стон. Но может быть, это стонет ветер в голом кустарнике?
Подъезжая к Волчьему оврагу, он увидел посреди пути какой-то странный — не то согнутый, не то обломанный — куст и явственно услышал отчетливый звук, напоминающий топот. Он прислушался. Но это было что-то другое. Похоже было, что по чему-то большому и жесткому молотят цепом. Этот странный куст, возникший на дороге, этот непонятный звук, то прерывающийся, то отчетливо доносившийся из-за куста, напугали и лошадь, и человека. Смирный вздыбился и захрапел, а у Перчонка остановилось дыхание.
— Эй… кто здесь? — с трудом выговорил он.
Удары цепа по твердому прекратились, и кто-то спросил враждебным и очень знакомым голосом:
— Чего надо?
— Братка! Ты?
— Перчонок? — спросил куст голосом Игната. — Ты чего?
— Вернулся вот… Может, мол, какая помощь нужна?
— Поздно…
— Что? Волки? Боярыню? — У Перчонка больно сдавило горло.
Игнат не ответил.
Перчонок ударил вожжой по мерину и спрыгнул у самого куста. Но то, что издали казалось кустом, вблизи неожиданно превратилось в дровни с возом, в человека и лошадь.
Лошадь лежала в глубоком снегу, подогнув под себя ноги и вытянув странно тонкую шею с огромной головой. Над ней стоял Игнат с вагой в руках. Глаза его блестели в темноте.
Перехватив взгляд Перчонка, остановившийся на этой ваге, Игнат сказал, что он приготовился сваливать ею бревна.
— А что же ты раньше-то?.. Эх, братка, братка…
— Да разве я знал… Все везла, а тут упала и не встает…
— Боярыня, Боярынька, — подскочил к лошади Перчонок. — Что ты это? А ну-ка встанем давай, а?
Услышав его голос, лошадь зашевелилась и попыталась было встать, но в горле у нее что-то заклокотало, и она судорожно тряхнула шеей, как будто бы давясь.
— Руби гужи! — крикнул Перчонок брату, но тот лишь безнадежно махнул рукой. Два-три удара топором, и Перчонок освободил лошадь от упряжи. — Ну, Боярушка, ну… Ну же, родная…
Лошадь медленно встала на колени, медленно выпрямила задние ноги, но вдруг закачалась и с глухим стоном рухнула на бок. Минуты две она лежала неподвижно, беспомощно вытянув ноги, потом глубоко и трудно вздохнула и зашевелила ушами и хвостом.
Перчонок гладил ей холку, перебирал пальцами спутанную гриву и приговаривал ласково и ободряюще:
— Боярыня… Боярынька… Боярушка…
Лошадь судорожно сучила ногами, загребая копытами снег и путаясь в изорванной сбруе. Огромная голова ее тяжело билась о дугу.
— Зря ты над ней воркуешь — кончается… — проскрипел Игнат. — Кабы знал, ни за что бы не связался с этой животиной…
— Что ты с ней сделал? — закричал Перчонок, подскакивая к брату.
— Ничего я с ней не делал… Верно, подыхать время подоспело, — глухо обронил тот.
— Домой ее надо… Она выживет… Я ее выхожу… — пробормотал Перчонок и опять бросился к лошади.
— Пустое дело… Все одно издохнет, — сказал Игнат все тем же скрипучим голосом. — Давай-ка спустим ее в овраг: волки, мол, загрызли. Двоим нам поверят. Ну что ты на меня уставился? Дело говорю!..
— В овраг?.. Живую?.. — спросил Перчонок, продолжая всматриваться в лицо брата.
— Подохнет… Один черт, где ей подыхать. Да не лупи ты, дурья башка, на меня свои гляделки!
— Живую?.. В овраг?.. — переспросил Перчонок, не отводя глаз, и в темноте лицо брата казалось ему личиной какого-то страшного и непонятного чудовища. — Догадывался я, братка, что нехороший ты человек, но не думал, что ты такой зверюга!
— Ого! — деревянно засмеялся Игнат. — А ну, что еще скажешь?
— Шкурник ты, живодер! — сказал Перчонок.
