— Ну уж знаете!.. — воскликнул Рубин оскорбленно и, подхватив с земли этюдник, потряс им перед самым носом своего обидчика. При этом художник пояснил, что он писал в лесу этюды для своей будущей картины, заблудился и решил заночевать под елью.
— Да это же не ель, а кедровая сосна, — последовало уточнение. — Если вы и впрямь художник, то надо бы в этом разбираться чуточку получше.
— Допускаю, — согласился Рубин, — но и вам следует получше разбираться в людях — этак и сам великий Шишкин мог бы за порубщика сойти.
— А кто вас знает, на лбу-то не написано. Ну и крепко же напугал вас мой Космач!..
И страж лесов захохотал, да так звонко, весело и самозабвенно, что Рубин невольно глянул на него со странным чувством любопытства и волнения. Любопытство почти совсем пропало, едва художник подметил про себя, что человек мал ростом, плечи у него узенькие, вислые, и поэтому рукава старенького ватника высоко засучены, и что лицо его затенено широкополой соломенной шляпой с накомарником. Волнение же не проходило, хотя Рубин и сам не отдавал себе отчета, чем именно мог взволновать его этот незнакомый и, по всей видимости, заурядный человек. А тот уверенным движением поправил на плече двустволку, свистнул собаку, пустившуюся было за тетеревиным выводком, и, кивнув художнику, чтобы следовал за ним, легко и быстро пошел куда-то в глубину бора.
Над лесом неярко взблескивало. Было похоже, что кто-то невидимый и первобытный высекает огонь кресалом.
— «Куда он меня ведет?» — беспокойно подумал Рубин, едва поспевая за своим легконогим проводником. И как бы в ответ на это тот сказал, что надвигается гроза, а так как в лесу гостиниц нет, придется располагаться в сторожке, на кордоне.
— Великолепно, — сказал художник. — Можно будет написать что-нибудь во вкусе Васнецова.
Шли медленно, так как повсюду торчал колючий частый подлесок. Лес темнел, кроны сливались, и Рубин не мог понять: то ли нависают тучи, то ли наступает ночь. Кедровые посадки кончились, их сменили пихты, непривычно светлевшие своими серыми, гладкими стволами, а потом еще какие-то деревья — то ли хвойные, то ли лиственные — уже и не разобрать во тьме.
И вот опять старый сосновый и еловый бор. Длинные, как бы отсеченные в вершинах, стволы сосен упруго раскачивались, и вверху над ними беспокойно колыхалась темная, всклокоченная зыбь хвои. Ели же совсем казались черными, и их мохнатые медвежьи лапы непрестанно шевелились и цепляли Рубина за рюкзак, за ремень этюдника, за пряжки на плаще, за молодую, еще не определившуюся бороду, за полноватое, таинственно-значительное лицо, так что он едва не потерял свой модный коричневый берет.
Космач то убегал вперед, то вдруг ломился сквозь подлесок где-то сбоку или сзади, и Рубин невольно вздрагивал и, чуть не натыкаясь на лохматый хвост собаки, торчавший из густого ельника подобно загнутой еловой лапе, усталым голосом окликал своего притихшего в молчанье леса спутника.
— А-у! — весело и как будто даже озорно откликался тот из-за деревьев, и такая тайна была в этом юношески звонком голосе, что хотелось забежать вперед и заглянуть под накомарник.
Лес то редел, то вдруг становился непролазно частым, снизу в хвое шныряли какие-то зверьки, а высоко в кронах пронзительно кричали невидимые птицы — быть может, сойки, а быть может, северные кедровки. Пахло хвоей, смолой, звериными дебрями. И Рубину уже начало казаться, что он не в обычном обжитом лесу, в какой-то сотне километров от большого города, а в непроходимой сибирской тайге.
Гроза шла навстречу. Взблескивало все чаще и ближе, и казалось, что тот, первобытный, щелкая кресалом, с озорным гоготом ломится сквозь дебри.
Вдруг лес и небо вспыхнули, и в просветах между стволами возникло что-то большое, островерхое. Не успел художник сообразить, что же это: стог или штабель бревен, все исчезло, кануло во мрак. Несколько мгновений они пробивались через этот плотный, давящий мрак, а когда лес и небо снова вспыхнули, Рубин явственно увидел в ярком дрожащем свете избушку на курьих ножках. Ему даже почудилось, что из окна избушки хищно глянули на него остекленевшие глаза бабы-яги.
Какое-то большое дерево раскинуло над избушкой длинные, опушенные нежной хвоей ветви, точно охраняя этот забытый жизнью терем и сказочную лесную старину. И что-то сказочное было в необычайно правильной шатровой кроне, разделявшейся при каждой вспышке молний на четыре яруса, и в том, как раскачивались на длинных тоненьких подвесках маленькие корзинки шишек. Сказочность, таинственность была в сухом, немолчном шепоте упруго-зыбкой хвои. И уже бесконечно таинственной в этой необычайной обстановке показалась художнику тихая музыка и наскучившая в городе песня «Я люблю тебя, жизнь», доносившаяся из открытого окна избушки.
Одним ухом Рубин слушал родословную необыкновенного дерева («Дедушка посадил, еще когда был студентом»), другим же все прислушивался к шуму хвои и звукам музыки. И этот первозданный шелест ветвей, и эта новая мелодия сливались в одно целое, и все вместе было песней леса, древнего, как сама земля, и вечно молодого.
