Казалось, Лена должна была опешить, замолчать, увидя, какой испепеляющей злобой зажглись глаза Микаэла. Но она и не подумала отступать.
— Что? Что Лена?! — еще громче, чем муж, закричала она, потрясая в воздухе сжатыми кулаками. — Хорошую жизнь я видела за тобой, нечего сказать, — вечные ожидания хоть одного светлого дня. А сейчас изволь еще и вдовой оставаться! Да кем я была для тебя все эти годы? Женой? Нет, прислугой! Если бы это было не так, ты бы со мной хоть посоветовался. Уходи, убирайся, куда хочешь, сию же секунду и знай, что за дальнейшие свои поступки я не отвечаю… Больше я тебе не жена, хватит! — Она порывисто сорвала с вешалки свое летнее пальто, кое-как набросила его на плечи и, прежде чем Микаэл успел опомниться и попытаться ее остановить, хлопнув дверью, выбежала во двор, а затем и на улицу.
Микаэл не знал, куда она пошла, — к родителям, к какой-нибудь из подруг, или, может, ее просто потянуло на свежий воздух — отдышаться? Но вряд ли ей было до этого. А завтра утром он должен явиться к начальнику санитарного поезда, стоящего за городом. Вернется ли он еще оттуда, отпустят ли его домой? Сможет ли он еще раз поговорить с Леной, убедить ее, хотя бы проститься?..
До самого утра Микаэл напрасно прождал жену. Лена так и не пришла.
Присев к столу, он написал ей несколько строк.
«Дорогая Лена!
Я уезжаю па фронт. Видимо, уже не успею с тобою проститься.
Когда гнев твой пройдет, подумай серьезно обо всем, и тогда, надеюсь, ты меня поймешь.
Шесть месяцев подряд днем и ночью следовал за армией санитарный поезд, каждый час, каждую минуту подвергаясь смертельной опасности. Немцы безжалостно его бомбили; их не останавливали огромные красные кресты на крышах вагонов, многие из которых за это время были разбиты, похоронив под своими обломками раненых, врачей, медсестер. За эти шесть месяцев Микаэл на себе испытал все ужасы войны. Он тоже был ранен, и теперь осколок гранаты, который он сам извлек из своего тела, аккуратно завернутый в марлю, лежал у него в кармане.
Но трудности жестоких будней войны не сломили Микаэла, а напротив — вдохнули в него новые силы.
Тяжелые, кровопролитные бои не прекращались. Широкие, благоустроенные дороги казались теперь узенькими тропинками, с трудом вмещавшими в своих границах потоки людей в военных шинелях, пушки, танки, машины, повозки.
А навстречу этому потоку стремился другой — шли женщины, дети, дряхлые старики. Большая часть их двигалась пешком, и лишь самые счастливые устроились на телегах, машинах, велосипедах. Пешие брели с тяжелыми вьюками на плечах — уносили, кто что может. С запада на восток бесконечной вереницей двигались человеческое горе, страдание и надежда.
Солнце выжигало и оголяло равнины. Над дорогами клубились тучи пыли.
Бывало, санитарный поезд загоняли на какой-нибудь отдаленный запасной путь, и он там простаивал порой очень долго.
В свободную минуту врачи и сестры, оставив дежурных, шли на станцию оказывать помощь беженцам, больным и раненым солдатам и офицерам.
Как-то раз вместе с хирургической сестрой санитарного поезда Марфой Петровной собрался на станцию и Аразян.
— Куда это вы, товарищ доктор? — окликнул его бас поездного повара Дмитрия Амосова. — Через полчаса обед. Не опоздайте.
Большая голова повара высовывалась из узенького окошечка поездной кухни. Митрич, как все его ласково называли, улыбался. Круглые щеки его блестели, глаз почти не было видно, а маленький, красноватый нос смешной пуговкой торчал над густыми усами.
— Придем, не опоздаем, — на ходу ответил ему Микаэл.
— О вас, товарищ доктор, я особенно не беспокоюсь, — продолжал шутить повар, — меня больше Марфа Петровна тревожит: ведь я торжественно обещал довести ее вес к зиме до ста килограммов.
— Будет, будет зубоскалить-то, — огрызнулась хирургическая сестра, несколько расплывшаяся, но удивительно шустрая для своей комплекции женщина.
Микаэл ценил и уважал Марфу Петровну. С нею он пошел бы хоть к черту в зубы — она из тех, что нигде не теряются. Кажется, наведи на нее орудие — она и глазом не моргнет…
Повар недолюбливал Марфу Петровну за то, что она его вечно поучала.
— Тебе, Митрич, пора бы и за ум взяться. Ведь такое варево и кривая баба наварганит. Что у тебя за обеды! Тебе же добра желаю, честное слово. Война-то в конце концов кончится. Все мы по домам разъедемся, заживем мирно. Соберутся вокруг нас дети, внуки, попросят рассказать о том, что мы видели, что пережили.
О чем же ты им тогда расскажешь, бессовестный?
— Да о том, как угощал нас своими безвкусными кашами, — вмешалась в разговор старшая медсестра.
— Разве только об этом? Он расскажет и о том, как обменял две банки мясных консервов на флягу водки и угостился за наше здоровье, — добавила Марфа Петровна.