Микаэл взял девочку из рук старухи, поцеловал ее еще и еще раз и, простившись со всеми, ушел.
Словно волшебная рука сбросила с его плеч груз десятилетий и он снова почувствовал себя молодым. Теперь каждый проходящий день будет казаться ему тягостной обязанностью, от которой захочется поскорее отделаться, чтоб вечером снова встретиться с Анной, Каринэ и Эдиком.
С этого вечера Микаэл возвращался домой за полночь и неслышно ложился спать, не обменявшись с женой ни словом. А уходил он из дому, когда Лена еще спала. Вот уже несколько дней, как он не прикасался к своим бумагам и книгам. Ничто не привлекало, не занимало его теперь, кроме Анны и детей.
Через некоторое время Анна попросила Микаэла устроить ее на работу.
— Так можно сойти с ума, Микаэл… Прошу тебя — какую-нибудь работу… Ну, часа на два, в школе. Надо же мне хоть чуточку побыть на людях…
Аразян с ней вполне согласился — Анне трудно сидеть без дела, ведь она учительница и очень любит свою профессию. Он обещал ей помочь, так как знал кое-кого в Министерстве просвещения. К просьбе Анны отнеслись сочувственно, и она вскоре получила место. Школа помещалась в том же районе, где она жила.
Теперь мать и сын нередко уходили в школу вместе, а Каринэ оставалась на попечении стариков.
Когда Карпыч еще только открывал рот и начинал: «Помнишь, жена, как в… году…» — старая Текле уже заранее знала, о чем старик собирается рассказывать, и лицо ее принимало такое кислое выражение, что самолюбивый Карпыч сразу умолкал. Он уходил и ложился на покрытую стареньким истрепанным ковриком скрипучую тахту, стоявшую напротив кровати жены.
Бывали, однако, в их жизни и минуты блаженства. Это случалось большей частью в летние вечера, когда Текле выносила на веранду медный до золотого блеска начищенный самовар и супруги предавались наедине торжественному обряду чаепития.
Надо было видеть, как рука Карпыча неторопливо протягивается к пузатой серебряной сахарнице, берет из нее два куска сахара и торжественно опускает их в стакан жены, как та же заботливая рука размешивает, этот сахар ложечкой, неторопливо и долго, пока он совсем не растает.
Текле растроганно смотрит на мужа и тоже тает, совсем как сахар в ее стакане, густо краснеет, жеманится. В ее потускневших глазах вспыхивают искорки, словно в затянутых пеплом углях затухающего костра.
Но надо было видеть и то, как, не отставая от Карпыча, Текле старательно накладывает сахар в стакан мужа. Вдоволь наговорившись и нашептавшись, допивают они до последней капли сладкий ароматный чай и встают из-за стола, довольные друг другом, миром и даже богом, хотя немало горьких дней они видели в своей долгой совместной жизни.
Но такие счастливые дни выдавались далеко не часто.
Старикам жилось одиноко и тоскливо. Особенно это чувствовалось по ночам, когда, заперев крепко-накрепко двери и окна и погасив огонь, Карпыч устраивался на своей скрипучей тахте, а Текле — на кровати. Кругом — в соседней комнате, в кухне, на дворе — было пусто, казалось, вокруг домика все обезлюдело. И чудилось старикам, что лежат они в темной, холодной яме. Им точно не хватало воздуха и, тяжело вздыхая, они долго ворочались — Карпыч на своей скрипучей тахте, Текле — на старинной пружинной кровати.
Старики были искренне рады новым жильцам.
Текле взяла на себя все заботы по дому — усердно, всем, чем могла, она помогала Анне, а Карпыч почти не спускал с колен Каринэ. Добрые и сердечные старики стали для Анны словно родными отцом и матерью. Она спокойно оставляла на них детей, уходя из дома на работу, на собрание или по делам в город. Вернется — чай ждет, умытые дети спят в своих кроватках.
Каждый раз, навещая Анну, Микаэл приносил дочурке какой-нибудь подарок. Девочка быстро привязалась к отцу. Едва завидев его, она начинала хлопать в ладоши и с радостным визгом бежала навстречу.
— Па!..
Микаэл подхватывал ее, прижимал к груди, тут же, на ходу, развертывал свои свертки и вынимал подарки.
Анна видела, как сильна взаимная привязанность отца и дочери, и все же не могла простить себе совершенной ошибки: зачем она приехала? Разве можно было ставить себя в такое глупое, унизительное положение?
Что она для Микаэла? Любит ли он ее? Если любит, то почему проявляет такую нерешительность? Почему прячет ее от близких, знакомых, друзей? Боится повредить своему доброму имени? Но ведь за ней нет никакого греха, она не совершила ничего позорного! Или ей следовало самой исправить их общую ошибку? Ведь могла же взять детей и уехать с ними на север, туда, где она когда-то жила? Там нашлись бы друзья и знакомые, которые помогли бы ей устроиться. Пусть было бы трудно, зато не страдало бы самолюбие и можно было ходить с высоко поднятой головой.
Что потянуло, что привело ее сюда? Неужели ее прельстило положение Микаэла, его имя, популярность? Или она из чувства человеколюбия не захотела отнять у отца любимого ребенка?
Нет, тысячу раз нет. Анна любила Микаэла, любила страстно, самоотверженно. Только иеной невероятных усилий удавалось ей скрывать от него это томившее ее жгучее чувство.