о н и и ценят, чистенькое, из монастыря… преподобное тельце, «вьержечек» им подавай… сразу учуют, бесы, где леденцом пахнет. Душистую-то такую и…- «Тетя Паня» щекотала губами у шейки Дариньки.- И Викторка твой, и Димка, будущий твой, оба молодчика из одной квашни. Не говорила я, что?! Самкали «вьержечку», разводиками теперь мажут. Да всем известно, что жена его выгнала… Иди умойся, глаза нареваны. Разво-од?.. Никогда ему не дадут развода, и сам все прекрасно знает. Про Аничку его неизвестно, все шито-крыто, а перед людьми свята… вот и бери пример».
- Словом, Даринька ей открылась со всеми своими «тайнами»,- рассказывал Виктор Алексеевич.- Представьте себе опытнейшую сводню, хоть из мещанок, правда, но ставшую как-то генеральшей, с солидными связями в столицах. И не только сводню, а и директрису некоего «Капища» для «сливок общества». Известный процесс в 70-х годах «вскрыл гнойник беспощадно», как, по слухам, положил резолюцию государь, и выплыли «детские души», так тогда называли все. Неудивительно, что Даринька раскрылась, другое удивительно: как кавалер орденов и барон… Но он был уже «тронут», а неземное в Дариньке, ее чистота и девственный свет в глазах разожгли в развратнике похоть и окончательно его свихнули.
«Тетя Паня» взяла Дариньку за руку и повела умыться, как кроткого ребенка. Заботливо вытерла лицо, «детские губки, такие пухленькие…- что за дерюга! - возмутилась она на полотенце.- Ну, можно ли такую драгоценность!..- Достала из муфты пудру и что-то еще.- Чу-уть подведу, а то нареваны,- пригладила брови,- т а к и е бровки, это же влечет, милочка!.. ну, похмурься… ну, улыбнись, восторг!..- Спросила, оглядывая платье: - Другого нет? - Слазила в гардероб и поразилась.- Какая бедность! Требовать надо, киска, язычком дразниться… для такой весь Кузнецкий мост!..» «Тетя Паня» обнимала и нежно целовала, говорила, что «все будет, только еще бутончик, и сколько еще Димок ножки целовать будут! и под венец можно, если уж так приспичит, когда угодно… побежит, высуня язык». Даринька чувствовала себя разъятой,- «как в страшном сне».
Покатили бульварами, на «Трубу», поднялись на Рождественку, завернули в безлюдный переулок, к «тете Пане»,- «взять носовой платок». Дом «тети Пани» был сумрачный, с чугунными крыльцами по концам, двухэтажный, с мутными окнами понизу. Открыл парадное угрюмый человек в поддевке, оглядел мышьими глазками. Было беззвучно в доме: «Праздник, все со двора ушли». По красно-бархатной лестнице со статуями «богинь» поднялись в длинный коридор, проходили неслышно, словно по бархату, мимо темных, глухих дверей, мимо зеркал на золоте, в которых путались вместе с ними «амуры и богини», плясавшие с бубнами стенах, и вошли в розовый будуар с зеркальными стенами, с широким ложем под шелковым пышным пологом с серебряными жгутами и махрами. «Пляши - не слышно! - сказала «тетя Паня», топнув в глухой ковер, и, шутя, привалила Дариньку на ложе.- Нравится? можно и в куколки играть, смотри - сколько». На креслах, на пуфах, на низеньких кушетках, на разбросанных по ковру подушках глазели чудесные большие куклы, совсем живые, в розовых и голубеньких кисейках. Они сидели оторопело-неподвижно, как присмиревшие, наказанные дети. Куклы?.. А это… приезжают племянницы, играют. «Тетя Паня» взяла из розовой шифоньерки крохотный платочек. «Совсем забыла!..- воскликнула «тетя Паня», вынимая из маленькой норки в муфте плюшевый серенький футлярчик.- наш барон велел передать тебе - на счастье, с Новым годом…» И она вынула из футлярчика купленную вчера жемчужину. «Нет-нет, это же его обидит… он же почти родной, твой Виктор зовет его дядюшкой, а тебя, милочка, он за родную деточку считает, как эти куколки… и не думай отказываться, разве можно!..» И, открыв на Дариньке ротонду, она приколола брошку под вырезом - «у сердца». Дарипька, как во сне, что-то такое вспомнила…- «жемчужина… с чудотворной иконы…» но «тетя Паня» мешала думать. Она усадила Дариньку на оттоманку, где кругом были зеркала,- «смотри, любуйся»,- и Даринька увидела много прекрасных дам, в черно-буром роскошном мехе, со страусом, томных, бледных, голубыx, и у всех розовела на груди, «как играющий живой глаз», редкостная жемчужина. «Сколько тут у меня дамочек-то шикарных! - воскликнула «тетя Паня», целуя Дариньку.- Ну, какая же ты милая, преподобная монашка, ду-синька!.. куда зашла… к самой-то «тете Пане»! а вдруг тебя «тетя Паня» - ам?.. Ну, довольно играть, пора».
