- Как же ласку не помнить! всех так растрогали.
- Чего ж тут, послал пустячки,- пошарил исподлобья старик по банкам,- не стоит и разговору вашего.
Велела еще леденцов, «и еще мармеладцу, хоть по пять фунтиков. Да Покровским ребятишкам сластей каких фунтов десять…»
- И ребятишкам можно-с, хоть и баловство. Прикажете записать-с?
- Нет, сейчас заплачу.
Расплатилась из сумочки. Старик проводил до коляски, раскланялся уважительно, сказав:
- Так-так… слыхал-слыхал… о-ченно хорошо слыхал-с, дай Господи.
Даринька приказала - «в посудную лавочку, где Настенька».
- На минутку, что-то давно у Матвевны не была…- сказала она Виктору Алексеевичу.
- Исцелена она теперь,- сказал Андрей,- чистая теперь ходит, как умная.
Сказал просто, будто самое обычное для него это- «исцелена». Нашли лавочку «Посуда и всякая игрушка». Моложавый, приятный хозяин сказал:
- Дочку повидать желаете…- И они увидали в его глазах что-то грустное.- Многие любопытствуют, а она совестится… смиренная она у меня. И сам-то страшусь… тревожно для нее… ох, тревожно! На зорьке еще ушла с подружками в Оптину, обещалась поговеть, совета-благословения у батюшки спросить.
- Слава Богу,- сказала Даринька,- теперь здорова она?
- И сказать страшусь… здорова, словно?..- сказал шепотком тихий человек и перекрестился-вздохнул.- Три года ограждала, не в себе была. Чудо Господне, вдруг просветлело в ней. А вы, барышня, что же, знавали мою Настеньку?.. сами-то вы откуда быть изволите?
- Из Уютова мы. Настеньку раз только видела…
- Что-то я не слыхал, У-ютово? Может, Ютово?..
Узнав, что из Ютова, тихий человек озирнулся, будто растерялся.
- Так это вы… поместьичко купили?.. Господи, как же она зарилась к вам, говорила все - «папашенька, хочу пойтить, да обеспокоить боюсь». Хаживала она к Аграфене Матвевне, доверялась… видала ласку. Не гнушалась Аграфена Матвевна. Обижать не обижала, а сами, барышня, понимаете… воздерживались. Барышня, милая… через вас ей легкость-то подана, во сне вас видала. Три года и плакать не могла, так ожестчилась… а теперь все-то плачет, и легко ей.
Он замотал головой и заморгал.
- Paдуйтесь, зачем же плакать!..- сказала Даринька.- Нам посуды надо, Матвевна пришлет записку. А дочке скажите - непременно чтобы зашла, отдохнет у нас.
Тихий человек вышел на улицу за ними. Когда Даринька садилась, он перекрестился и поцеловал ей руку.
- Спасительница наша!..-воскликнул он.
- Что вы, что вы!..- сказала Даринька.- Пречистая смиловалась над ней!..
Коляска покатилась. От лавок смотрел народ, снимал картузы. Даринька всю дорогу до станции молчала. Виктор Алексеевич говорил:
- И отлично, пусть верят, что твоими молитвами!.. ты не возгордишься, а им это в утешение.
На вокзале их встретили почетно. Заведующий составами приказал прицепить к ожидавшемуся курьерскому вагон-салон. В Москву приехали к ночи и остановились в «Славянском Базаре».
НАПУТСТВИЕ
Даринька проснулась в высокой, красивой комнате, в «золотых покоях»,- они занимали три комнаты, по-царски,- и увидала на мраморной колонке букет магнолий, редких и для Москвы цветов. Повсюду, на столиках и этажерках, были розы. Виктор Алексеевич окликнул из-за бархатной занавески: «Можно?» - и, получив певучее: «Да-a-a!..» - вошел, совсем готовый, в свежем кителе, с фарфоровой чашкой на серебряном подносе, и она услыхала запах шоколада. Взяла его руку и закрыла себе глаза.
- Ты милый…- шепнула она, водя рукой по глазам.
Он слышал, как щекочут ее ресницы. Подали отличный завтрак: горячий филипповский калач, икру, швейцарский сыр, всякие булочки, сухарики. Он завтракал с нею у постели, просил не торопиться, отдохнуть получше. Она корила себя: хотела проснуться рано, в Страстной к обедне, а скоро десять,- «Москва эта сумбурная».
Виктору Алексеевичу надо было получить сибирские деньги, заехать к адвокату, покупки разные, и самое приятное - порадовать Дариньку «сюрпризом». Они вышли вместе.
- Как же это…- досадуя, сказал он, увидев у проехавшей дамы кружевной зонтик,- у тебя нет летнего зонтика!
Усадил Дариньку в шикарную коляску, заказанную накануне, и пожалел, что не вместе едут, приходится торопиться, что в два дня сделаешь!
- Будоражная эта Москва… в Уютове сколько бы переделали за утро!..- вздохнула Даринька.
Он сказал: «Милая, мы же кутим!» - и увидал радостно-детский взгляд.
- Как тогда?..
Москва оживляла в обоих первые дни их жизни. Он просил не задерживаться, сегодня обедают в «Эрмитаже».
- Не отпускай коляску!..- крикнул он с лихача. Даринька любовалась на магазины и думала: «Этот московский омут, больше не поеду». Все, что мелькало и манило, было только случайное, в ее воле: была теперь верная пристань, Уютово. А этот соблазн - грешки. Поймала себя на помысле: было приятно катить в коляске, видеть, что многие смотрят на нее.
