– Воля Господа тут абсолютно ни причем, – она взяла со стола зеркало в серебряном переплете и принялась покрывать кармином свои полные напоминавшие сочные плоды гранаты губы.
Я вздохнул и лишь поклонился в ответ.
– Я желаю, чтобы ты это сделал, даже если рухнут небеса. Так, кажется, говорил кто-то из язычников? Никогда еще ни одна книга не казалась мне более занимательной, чем эта. И я хочу, чтобы она была приведена в надлежащее состояние. Я слыхала, что из Константинополя ее доставил морем один венецианский купец, а точнее разбойник… и среди строк, над которыми ты будешь трудиться в тишине твоей кельи, крови пролито больше, чем нужно было бы, чтобы наполнить вот это озеро, – она указала зеркалом на окно, за резной решеткой которого поблескивало озеро весьма обширных размеров, – но тебя это не должно волновать.
Тут она умолкла, и во время долгой паузы не было слышно ничего, кроме шелеста ее одежд и веселого пения птиц, насытившихся благодаря ее заботам. Герцогиня открыла дверцу клетки и одна из птах выпорхнула сквозь дверцу и села ей на плечо, но она не попыталась тут же возвратить ее в неволю, точно и не боялась, что крылатое создание может испортить ее прекрасный наряд, а, подойдя к окну, позволила пленнице улететь в прохладную густую зелень сада.
И тут я заметил, что глаза сеньоры Лучии стали влажными, как озеро, на которое они смотрели в тот миг. Должно быть, она едва сдерживалась от слез, а то, что сказала она после, только еще больше утвердило меня в мысли о том, что ее светлость знала или догадывалась так или иначе о печальной судьбе, что была уготована ей из-за предательства возлюбленного ее кардинала Джованни.
– Довольно ей томится здесь… приходит пора, когда каждый из нас заслуживает права на свободу.
– Душа всегда страждет, ваша светлость, такова участь человеческая, – осмелился возразить я ей.
– Моя душа страждет узреть плоды твоих трудов, Джузеппе, – она отвернулась, и я невольно залюбовался изгибом ее открытой длинной шеи и плечами не менее белыми и гладкими, чем у статуй, заполнявших ниши вокруг, – Так вот я буду раз в месяц присылать гонца в монастырь, дабы узнавать новости, которые ты захочешь мне передать, а также для того, чтобы забрать свежие списки, за сохранность коих ты отвечаешь головой.
– Да, ваша светлость.
– Я довольна твоими ответами, вижу, что ты молод, но на твою честность и готовность служить можно положиться. Я поговорю с кардиналом, чтобы твои усилия не остались без награды в дальнейшем. Тебе лишь придется подумать хорошенько, чего ты хочешь.
Как мог я сказать ей тогда правду, протачивавшую подобно червю дорогу в моем сердце. Ничто не казалось мне более желанным, чем ее поцелуй, хоть в то время я и не осознавал, что мог он стоить мне жизни, ибо эти полные жизни губы уже несли на себе печать погибели.
Однако она пожаловала меня только своей улыбкой и кошельком серебряных монет, кои должны были быть пожертвованы на нужды обители, а также еще одним бесценным подарком, который и велела спрятать подальше от любопытных взоров. И на том она и покинула меня, так что мне запомнилась ее стремительная легкая походка и золото волос, блеснувшее еще раз в темном проеме, когда луч солнца упал ей вслед сквозь приоткрытую оконную раму. И лишь только герцогиня исчезла, как возвратился отец Андреа и велел мне приготовиться к встрече с кардиналом.
В тот же день, решив все дела, приведшие нас в Бенмарте, мы с отцом Андреа отправились назад, и он был премного доволен, вероятно, получив от его высокопреосвященства заверения о помощи и протекции в будущем. Но вскоре случилось то, о чем я и по сие время вспоминаю с превеликим ужасом и отчаянием.
На второй день пути, когда мы остановились в трактире, где уже бывали прежде, отцу Андреа сделалось плохо, и так простонав всю ночь, к утру он скончался у меня на руках. Но прежде, чем его душа рассталась со своей смертной оболочкой, он обратился ко мне с покаянным признанием, что не случайно взял меня с собой и что по желанию герцогини Лучии, он привез меня к ней, дабы я получил от нее для создания копии рукопись, представляющую огромную ценность и подвергающуюся опасности быть изъятой и уничтоженной по распоряжению Святой Инквизиции, поскольку содержалось в ней слишком много сведений о нечестивых нравах древности.
– Береги себя и это сокровище, сын мой, – сказал мне напоследок отец Андреа, – никто не должен знать, что ты везешь его с собой, и среди братьев не доверяй никому этой тайны.
Еще не зная, что за греховное сочинение я держу в своей суме, я уже трясся от страха, когда он испустил дух.
Пришлось мне заплатить хозяину постоялого двора, чтобы тот немедля послал кого-нибудь из слуг известить о случившемся несчастии братьев, дабы они могли доставить тело нашего настоятеля в обитель и похоронить его так, как он сам завещал, на земле монастырского кладбища.
