— Выдашь вора Ловкова?
— В… в… выдам…
— Смотри, а то страшные адовы муки примешь!
И призрак исчез.
Темно еще. Еле рассвет брезжит.
— Матушка… матушка барыня… Антонина Александровна…
Спит Кромова чутким, тревожным сном.
— Проснитесь… Христа-ради, проснитесь… умираю я.
Вскочила Антонина Александровна испуганная, смятенная.
Глядит, а на полу, ползком тащится к ее кровати старый камердинер Прокл Онуфриевич.
— Что ты? Что тебе? Что с тобой? — крикнула она.
— Уми… умира-а-а-ю… Скликайте народ скорее: покаяться хочу
Антонина Александровна вскочила, как была, в одной сорочке.
— Господи… что же… кого же звать…
Она совершенно растерялась и стала зря бестолково метаться по спальне…
А минуты старого слуги-предателя были, действительно, уже сочтены.
Он тяжко дышал, хрипел, не имея сил подняться с полу.
— Скорее!.. Выкрал он, проклятый… пятьдесят тысяч мне за это дал. Простите меня, матушка-барышня… сзывайте скорее народ… А то ничего не выйдет… потому вы меня без свидетелей слышите… Ох! Ох!
И увы! Действительно, ничего не вышло; когда, наконец, сбежались служащие, старик был уже мертв.
С ним умерла для выигрыша дела тайна исчезновения последнего духовного завещания. Сколько ни судилась несчастная Кромова, она ничего не добилась.
Путилин мастерски сыграл свою роль в этом деле. Одного только не мог предвидеть гениальный сыщик: смерти камердинера в ту же ночь, когда он принудил его на сознание.
Но с Господом Путилин не беседовал и поэтому знать не мог.
Подобно знаменитому русскому авантюристу экс-корнету Николаю Герасимовичу Савину (одно из гениальных похождений которого — попытка явиться «претендентом на болгарский престол» — уже известно нашим читателям), «Золотая Ручка» — Сонька Блумштейн — является одной из самых ярких, блестящих фигур судебно-криминального мира.
По массе содеянных преступлений, по дерзости и смелости, с какими она совершала их, она не имела соперниц.
Между Савиным и «Золотой Ручкой» есть, конечно, большая разница в том отношении, что первый
Первый был барином до конца ногтей, вторая — юркая дочь той накипи гонимого племени, где контрабанда, эксплуатация проституции и всевозможные гешефты на земле гоев не вменялись в особое преступление (нравственно-моральное). Савин избегал пролития крови, Сонька Блумштейн была обагрена ею.
И таковы были слава и популярность Соньки, что ее прозвище «Золотая Ручка» стало нарицательным.
«Работает чисто, как "Золотая Ручка". — «Эх ты, "Золотая Ручка"».
Имя ее присваивалось и присваивается многими особами из темного, преступного мира, но… слабые, жалкие копии, как все, вообще, копии, бледнели и бледнеют перед блеском оригинала.
Главной сферой «работы» знаменитой воровки-преступницы были железнодорожные поезда. Здесь она чувствовала себя как рыба в воде.
Для нее самым крепким образом запертые купе были «открытыми дверями»; самый быстрый, бешеный ход поезда — «пустяшной преградой к исчезновению».
В кровавой летописи железнодорожных краж-убийств она занимала совершенно обособленное, исключительное место.
В курьерском поезде Варшавской железной дороги, следовавшем из Варшавы в Петербург, уже почти все пассажиры готовились к прибытию: упаковывали вещи, умывались, чистились.
После Гатчины прошел контроль: кондуктор и обер-кондуктор.
— Ваши билеты, господа! Сейчас Петербург!
У дверей купе I класса остановился обер-кондуктор.
Он потрогал дверцу. Заперта.
— Здесь ведь этот богатый помещик находится? — тихо спросил кондуктора обер-кондуктор.
— Так точно, Иван Васильевич.
— Спит, верно. Побудить?
— Да стоит ли? Багажу с ним мало… Чемоданчик ручной.
— Ну, так успеет. А, признаться, на чай хорошо получал?
Кондуктор хихикнул.
— Перепало малость. Дозвольте вас, по прибытии, чайком угостить, Иван Васильевич.
— Ладно… что же — это можно, — довольно улыбнулся упитанный обер-кондуктор.
Вот уже и Петербург.
Гремя, хрипло дыша, вошел под навес вокзала поезд.
Началось то бешеное движение, та глупая, противная суета, какая всегда бывает при прибытии дальнего поезда.
— Ваше сиятельство! — уже громко, сильно постучался кондуктор в запертое купе. Ни звука оттуда, ни шороха.
Какой-то непонятный страх заполз в душу кондуктора.
— Что бы такое это могло означать?
Он бросился из вагона, с трудом протискиваясь среди массы выходивших пассажиров.
— Ну? — спросил его обер-кондуктор.
— Молчит, не отвечает…
Окно было плотно задернуто синей шелковой занавеской.
— Отпереть своим ключом! — решил кондуктор.
«А что если да случай какой необыкновенный?» — вдруг ожгла мысль бравого обер-кондуктора.
— Постой, Харченко, я на всякий случай жандарма приглашу. Все лучше при нем.
