Ветеран-историк Уолтер Лакёр десятилетиями мастерски предсказывал события в постсоветской России с удивительной точностью. В новой книге «Путинизм» он представляет на суд читателей новый и детальный взгляд на недавний поворот России к социальному и политическому консерватизму, вызвавший чрезвычайно большой интерес. Вместо того чтобы сосредоточиться лишь на вызвавшем в свой адрес жесткую, но подчас одностороннюю критику президенте России со стальными глазами, Лакёр исследует большую картину российского общества. Он обоснованно показывает, что корни нынешней политики России кроются в комплексной группе взаимосвязанных социальных, культурных и исторических факторов, многие из которых происходят еще из досоветской эры. С помощью этой перспективы Лакёр раскрывает глубоко укоренившуюся и широко распространенную консервативную культуру. Покоящаяся на трех многолетних опорах российского общества — твердой вере в православную церковь, чувстве евразийского «явного предначертания» и чрезвычайно преувеличенном страхе перед чужеземными врагами — эта ограниченная реакционная идеология продолжает оказывать сильное влияние на население России. Понимание этих исторических тенденций является ключом к пониманию Путина, его политики, и той огромной народной поддержки, которую он получил в России.Актуальная и провокационная книга «Путинизм» легко использует историю, чтобы проиллюстрировать то, что в действительности движет современной Россией. Глядя в будущее, Лакёр предупреждает, что американская тенденция рассматривать Россию как пережиток Холодной войны является опасной и преждевременной. Россия может и будет продолжать бросать вызов Западу, и именно поэтому в наших интересах точно выяснить, с кем мы имеем дело, и что именно они хотят, прежде чем отношения еще больше ухудшатся.
В память о двух из моих гуру:
Джордже Лихтгейме (1912–1973)
Гансе (Томе) Мейднере (1914–2001)
Мне нужно вернуться далеко в прошлое, чтобы упомянуть тех, кто помог мне понять Россию и ее народ. Мой интерес относится еще к временам моего детства, но об этом позже. Мое обучение в этой области было неполным и необычным. Когда я, семнадцатилетний студент, прибыл в Иерусалим, который в это время был в Палестине незадолго до начала Второй мировой войны, я отправился к одному и единственному там профессору истории, хорошему человеку и уроженцу моего родного города, выразив желание изучать российскую историю. Он спросил меня, прочитал ли я четыре тома истории Василия Ключевского. Мой ответ был положительным (что было только полуправдой), после чего он сказал, что, будучи экспертом по ранней средневековой английской истории, он ничем не мог бы мне помочь. Я присоединился к кибуцу, где два года спустя я однажды во время бритья сломал себе ногу, что было, как мне сказали, очень редким явлением в истории медицины. Я не мог ничего делать в течение почти двух месяцев. Когда в нашем коллективном поселении такое происходило с молодыми женщинами, то им давали штопать носки, но для молодых людей такой работы не было.
Соседка, мать моего товарища по поселку, госпожа Пикман, уроженка Николаева на побережье Черного моря, была учительницей и была счастлива найти себе ученика. Я с нею читал по-русски по многу часов в день. После одного месяца я уже мог читать «Правду», которая, как я думаю, в то время ограничила свой лексикон приблизительно восемьюстами или девятьюстами словами — так, чтобы миллионы могли ее читать. После двух месяцев я смог прочитать «Капитанскую дочку» Александра Пушкина. В последующие месяцы я нашел еще одну группу учителей. Будучи в то время конным полицейским, я проводил долгие ночи у походного костра в полях или на горе. Мои товарищи, большинство из которых были, по крайней мере, на двадцать лет старше меня, преимущественно уроженцы Сибири, некоторые из них — потомки христианских сектантских семей, перешедшие в иудаизм, научили меня разнообразным русским песням, главным образом о каторге и ссылке, многие из которых я помню по сей день. Эти люди приехали из небольших городков и поселков в Сибири с невероятными названиями, такими как Балаганск (слово «балаган» в русском языке означает состояние чрезвычайного беспорядка и путаницы). Они также обогатили мой словарь множеством слов и фраз, которые обычно нельзя найти в словарях.
В последующие годы я работал писателем и журналистом, но один из моих главных интересов все еще находился в области России. В 1956 году в Лондоне я стал основателем и редактором журнала «Soviet Survey» («Советское обозрение»), позже называвшегося просто «Survey», ежеквартального (позднее выходившего дважды в месяц) издания, писавшего о политических и культурных тенденциях в Советском Союзе. Я познакомился с большинством людей, работающих в этой области в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве, но также и на европейском континенте. Потребовалось бы много времени и места, чтобы упомянуть их всех (они были моими учителями в то время), но я должен выбрать Джейн Деграс, которая очень помогла мне в моей ранней работе. Она работала в Институте Маркса-Энгельса-Ленина в Москве, но сменила место работы на Чэтем-Хаус (Королевский институт международных отношений) в Лондоне.
Я в 1950-х годах провел некоторое время в Гарвардском Русском центре, но не имел никакого формального образования. Я оставался с «Survey» на протяжении десятилетия, а затем перешел к другой работе, что привело меня в совсем другом направлении — к европейским и ближневосточным делам. Я совсем не сожалел об этом, потому что я думал о России то же самое, что Киплинг писал об Англии: Что вы знаете о России, если знаете одну только Россию?
