В результате, 23 января судья Горбачева, как и положено нашим «позвоночным» судьям, оперевшись на подчеркнуто формальный предлог (в федеральном законе «О борьбе с терроризмом» якобы разночтения и противоречия в разных его статьях: судя по одной, можно считать, что государство не обязано возмещать ущерб жертвам терактов), — Горбачева отказала первым трем истцам в их требованиях. Да не просто отказала, а сделала это так же нагло, с напором и бессовестно, как и власти, которые ее об этом попросили, превратив заседания по «норд-остовским» искам в череду недопустимых оскорблений истцов и унижений их.
Вот как это было — короткие наброски с заседания 23 января, чтобы читатель понимал, как это бывает.
— Карпов, сядьте! Я сказала: сядьте!
— Я тоже хочу высту…
Судья Горбачева на полуслове, криком, перебивает истца Сергея Карпова — отца задохнувшегося от газа Александра Карпова, известного московского певца, поэта и переводчика:
— Сядьте, Карпов! Иначе удалю! Вы прогуляли стадию исследования документов…
— Я не прогулял! Мне же просто не прислали повестку!
— А я говорю: вы прогуляли! Сядьте! Или я вас удалю!
— Я хочу подать…
— Ничего я у вас не приму!
У судьи — истеричное лицо, пустые глаза и базарные интонации, срывающиеся на короткий каркающий клекот. Одновременно с криком в сторону истца она вычищает грязь из-под своих ногтей. Смотреть на это немыслимо. Но экзекуция Сергея Карпова продолжается:
— Карпов, больше не тяните руку!
— Я прошу, наконец, разъяснить мне мои права!
— Никто вам ничего разъяснять не будет!
Давно не метенный зал судебных заседаний полон народу. Журналисты, которым запрещено пользоваться диктофонами (почему, собственно? Какие госсекреты тут?). Жертвы с растерзанными душами — с ними и заговорить-то страшно, потому что почти сразу плачут. Их родные и друзья, пришедшие поддержать, если вдруг начнутся обмороки и сердечные приступы — но дама в судейской мантии продолжает взвинчивать атмосферу до сотого градуса хамства.
— Храмцова Вэ И, Храмцова И Эф, Храмцов! Есть реплики? Нет? — Судья именно так и зовет истцов, без затей: «Вэ И», «И Эф», «Тэ И»… Будто полуграмотная.
— Есть реплики, — отзывается высокий и худой молодой мужчина.
— Храмцов! Говорите! — Дама произносит это «говорите» тоном «вот вам рубль милостыни, и заткнитесь».
Александр Храмцов, похоронивший отца — артиста оркестра мюзикла, трубача, начинает говорить, и почти сразу в его голосе слезы:
— Мой папа объездил с оркестрами и выступлениями весь мир. Представлял всюду нашу страну и город. Потеря невосполнимая. Неужели вы этого не чувствуете? Это же вы проворонили террористов, вы — Москва. Они спокойно тут разгуливали. Да, за штурм вы, конечно, не отвечали. Но почему в 13-ю больницу привезли 400 человек, а там персонала — всего 50, и они не могли успеть подойти ко всем? Они умирали, не дождавшись помощи… И папа так умер…
У дамы в мантии, восседающей в судейском кресле, — совершенно отсутствующий вид. Нет и следа, что она слушает. И даже слова о причинах смерти музыканта Федора Храмцова ее не трогают. Она лениво перекладывает бумажки с места на место, чтобы хоть чем-то убить время, ей скучно и грустно, еще — изредка смотрит в окно, охорашивается, поправляет воротничок, опять краем глаза скользит по темному стеклу, почесывает ухо, наверное, сережка чешется.
А сын продолжает. Естественно, обернувшись к троице ответчиков за боковым столом — это «представители Москвы», сотрудники юридических управлений столичного правительства. А куда еще смотреть Александру Храмцову? Не на судью же, которая разглядывает свой маникюр?…
— Почему не допустили к зданию хотя бы студентов-медиков, если врачей не хватало? Хотя бы в автобусы, на которых перевозили заложников? Они бы присматривали за «нашими» по пути в больницы… Ведь они там умирали, потому что лежали навзничь!
— Храмцов! — перебивает Горбачева нервно, перехватив взгляд истца. — Куда это вы смотрите? На меня положено смотреть!
— Хорошо… — Александр поворачивает голову обратно в направлении судейского кресла. — Они ехали и задыхались… Ехали и задыхались…
Саша плачет. Да и как это все выдержать?
