— Док Ни…
— Вижу…
Метнув взгляд на движение дока Никиты, Брис невольно поднял брови. Во-первых, док Никита смотрел, используя обычный уровень. Во-вторых, он держал в руках пулемёт, очередь из которого могла легко перерезать человеческое горло.Он сам перешёл на обычное зрение, снова посмотрел на Мечтателя, и рука сама потянулась нашарить автомат: парень ещё сидел с закрытыми глазами, но сидел теперь, наклонившись вперёд и подобрав к себе слегка расставленные полусогнутые ноги, — вся его поза вопила о готовности к прыжку. Невесть откуда взявшееся в его руках оружие — он крепко прижимал его к себе, и виднелся только короткий туповатый ствол — тёмным круглым зрачком следило за Леоном.Всё ещё чувствительный к уличному полю-пространству, Брис мельком глянул на дока Никиту. Тот уже стоял, и по непреклонному выражению лица стало ясно, что он будет стрелять немедленно, едва только Мечтатель начнёт враждебное движение — пусть самое короткое для физического тела.— Нельзя… Леон ещё не закончил.
— Между ними два метра. Не успеем.
— Леон в его поле. Последствия…
— Плевать — вытащим…
— Глаза ещё закрыты. Сможешь выбить оружие?
— Попробую.
Улица стала напряжённо-пронзительной, и неторопливый шёпот застывал в её пространстве причудливым дымком, похожим на перистые облака.Док Никита шагнул к Мечтателю.Вровень с его движением Брис поднялся на ноги.Секунду спустя, когда оба были готовы к следующему перемещению, Мечтатель открыл глаза. Они оказались гнилого белёсого цвета, поскольку глаз у него, обычных, человеческих — и не было. И когда он распахнул веки, словно собираясь убить всё живое мёртвым взглядом своих мёртвых глаз, движение век ещё не закончилось, как док Никита выбил оружие из его рук.Может, железка вылетела легко, потом что её держали сальные скользкие руки умирающего?Леон не шевельнулся.Ты знаешь безжалостный… (Генрих Гейне. "Германия. Зимняя сказка")-
Похоже, он раздвоился. И чем дальше, тем отчётливее он воспринимал себя как две половины, к тому же подозревая, что где-то прячется третий — наблюдатель.Первый был похож на психа-комментатора, который так азартно разевал вопящую пасть, что на бесстыдно обнажённых мясистых дёснах белели стянутые криком дёсны. Псих-комментатор орал надрывно, с интонациями полупьяного хама:
