Посвящается памяти Веры Игнатьевны Букреевой (Коряк)
«…потому что в созвездии Псов живут очень злобные гуманоиды, и они…»
«Стихия власти — огонь; он может обогревать домочадцев, он же способен уничтожить весь дом.
Стихия рабства — вода; она легко принимает форму любого сосуда, она же, влекомая ветром, выходит из берегов.
В каждом человеке сосуществуют раб и властитель; каждый равно опасен для каждого.
Но что человек без воли и без покорности? Разве не то же, что земля и воздух без огня и воды? Разве не пыль под ветром?..»
Илье было двенадцать, когда это приснилось ему впервые. Впоследствии сон повторялся неоднократно. Он рос, укоренялся в действительность и ветвился различными смыслами.
Имя вещи и вещь явились ему во сне: «куманга». Ударение на последнем слоге. Нечто прямое, прочное, ясное, пронзившее холодным серым блеском влажное пламя кошмара.
Он прятал кумангу в тёмные складки плаща, но она изнутри озаряла его подбородок и скулы. Встречные резво шарахались в ниши и закоулки, вжимались в сырые горячие стены и опускали взор: от Ильи исходили ужас и обаяние. Если бы он сказал: «Делай то-то и то-то!» — никто б не посмел перечить. Поэтому он сам шарахался от встречных, прятал лицо и крался вдоль мокрого жара стен, чтобы в его глазах не прочли приказа. Поэтому путь его был извилист и долог, а цель не ясна.
Страх, обожание, зависть, покорность и злоба сопровождали его на бесцельном пути. Вся жажда власти, вся сила власти, вся роковая гордыня власти были спрессованы в кумангу, как Вселенная в точку. Куманга обжигала ему ладонь и просилась на волю, она шептала Илье высокие цели и низкие вожделения, рвалась осчастливить и погубить.
Но бесконечных путей не бывает ни наяву, ни во сне: путники смертны, а сны обрываются явью.
Даже эротические подростковые сны Ильи были мучительной разновидностью всё того же кошмара. Холмы, ущелья и заросли женского тела призывали попирать и владеть. Они отказывались принять и растворить в себе — они жаждали возвеличить. Любовь оборачивалась потным единоборством рабов за право не быть властелином.
Лишь когда ему снилась одноклассница Аля Гриневич, сны его были покойны и благостны. Она ничего никогда не воспринимала всерьёз. Серый мертвенный свет куманги без следа пропадал в глубине её серых насмешливых глаз.
Тискаться с одноклассницами почему-то считалось особенно интересным на уроках физики. Наверное, потому, что деликатный Зям Самуилович, при всей своей подслеповатости и рассеянности, всегда точно знал, кого из парней можно вызвать к доске, чтобы не случилось конфуза. А не выучившие урок всегда старались сесть рядом с Алей.
Аля была очень раскованной девочкой и считалась идеальным партнёром в петтинге — перещупывании под партой. Торчок она умела вызывать изумительный, ничего при этом особенно не позволяя, осадить же могла одним лишь насмешливым, искоса, взглядом. (В их тогдашнем обиходе, разумеется, не было слова «петтинг». В обиходе были скабрезные игральные карты, двадцать раз переснятые, да самодельные частушки Васьки Мудрых про деда и бабу…)
Демократично доступная до твёрдых пределов, Аля и во сне оставалась доступной до твёрдых пределов. Но во сне эти пределы располагались не на узких полосках кожи между чулками и трусиками, а где-то в другом измерении. По сути, это были платонические сны: в них было очень много Алиного тела, но тело очень мало значило в этих снах. Граница была на невидимой линии, соединяющей взгляды, и эту границу между «рядом» и «вместе», между «я с тобой» и «мы» было невозможно переступить.
И не нужно. И слава Богу, что она была — эта граница, дарующая Илье покой и благость НЕ-слияния. Не унижаясь до владычества и не унижая до покорности, он мог раствориться. Он мог подарить себя и остаться собой. Куманга бесполезно и ровно сияла своим серым блеском, а тяжесть ответного дара (удара!) ощущал лишь барьер таможни.
Просыпаясь, он был благодарен своей однокласснице Але Гриневич и знал, что сможет смотреть на неё без малейшей неловкости за то, что было во сне.
