У Диона не было сил обнажить меч, знаменитый «Дар Арея», которым он не раз добывал в бою победу для боспорского царя. Но если бы даже такие силы и нашлись, эллинарх не смог бы защитить своих юных друзей от беды. Великое смятение, поднявшееся в душе, напрочь лишило его воли. Он не понимал, как это великий христианский бог, ярый противник насилия, мог допустить этот кровавый разгул страстей. Он даже не спас своего пророка Игнатия, хотя Священное писание и рассказывает о подобных чудесах. Дион как раз находился на безлюдном невольничьем рынке, когда солдаты обнаружили старца под винными навесами. Игнатий бросился бежать к реке. Солдат легко догнал его и взмахнул мечом. Отделившаяся от туловища голова, описав дугу, упала под обрыв. Обезглавленное тело сделало еще два шага и тоже рухнуло с обрыва вслед за головой. Видимо, Паркам надоело возиться с перепутавшимися нитями жизни Диона и Игнатия, и Атропа Неотвратимая оборвала одну из них.
До конца жизни помнил Дион эту летящую голову с развевающимися белыми волосами, которые делали ее похожей на горящий факел, брошенный в пустоту. Именно тогда в душе Диона трещинки сомнений в истинности учения Иисуса Христа превратились в зияющую пропасть. Ему показалось даже, что это старые языческие боги так жестоко отомстили своим бывшим поклонникам за отступничество. И хотя Дион еще не вполне осознавал происходящие в его душе перемены, одно он знал твердо: если бы фиас не перешел в новую веру, конец его не был бы столь печальным.
И еще одно повергало Диона в ярость: люди — его сограждане! — так спокойно взирали сквозь щели в дверях и с крыш домов на расправу. Только теперь, у башни Славы, стало ему понятно, почему толпа, когда пресбевт утром следующего дня въехал в город со стороны пристани, поднесла ему лавровую ветвь в знак покорности. И горько от этого становилось на душе мятежного эллинарха. Он свободы хотел своей родине, он хотел величия родному городу, а получил взамен черную неблагодарность своих соотечественников, которые лижут теперь туфлю царского спальника.
Диона пока не трогали. Он по-прежнему считался эллинархом — руководителем всех эллинов в Танаисе и стратегом граждан. Но что бы все это значило? Или постельничий царя решил разыграть великодушие? Или боится трогать лицо, облеченное доверием народа?
Звон цепей, повисший над площадью, ударами молота отдается в мозгу Диона. Это гонят через агору рабов. Спины их согнуты, блестят от пота, головы опущены, черные бороды наполовину закрывают грудь. Разбитые ноги осторожно ступают по горячему ракушечнику мостовой. Несчастных ведут к триреме, чтобы навечно приковать к борту. Их ждет изнурительный труд гребцов на военном корабле, пока в каком-нибудь сражении его не сожгут или не пустят ко дну.
Дион видит в колонне юношу с темными волосами и скуластым лицом, с крутым подбородком и начавшими пробиваться усами. Он идет легко, свободно, кажется, что цепи не гнетут его. Голова чуть откинута назад, взгляд устремлен к дому эллинарха. Грудь Диона разрывает внезапная боль, в горле застревает неродившийся крик. По площади только что провели его сына Аполлония.
Но горе отца не выплеснулось в проклятии врагам или в молитве богу. Суровому воину не пристало стенать и рвать на себе волосы, подобно слабой женщине. И рука, потянувшаяся было к мечу, остановилась на полпути. Могуч и всесокрущающ славный «Дар Арея». Не одного варвара лишил он головы. Не одну победу добыл с его помощью Дион во главе эллинского войска. Но сейчас нет войска у стратега. Нет верных друзей, которые стали бы рядом, плечом к плечу, и помогли вернуть Аполлонию свободу. Обнажать меч против целого отряда лучников безрассудно. Это означало бы верную смерть. А не ее искал Дион себе и сыну.
Аполлоний продан в рабство. Но разве не рабскую участь уготовил боспорский царь его согражданам, танаитам? Разве они меньше нуждаются в свободе, хотя сами и не сознают этого, неразумные? Кто, как не он, их стратег и эллинарх, возвратит былую славу и величие Танаису и доведет до конца то, что задумано им и выстрадано?
Около Диона остановились два воина-лучника из боспорского гарнизона. В руках они держали железные резцы.
— Смотри-ка, — потешаясь, сказал один другому, — этот болван думает, что башня рухнет ему на голову, если он не подопрет ее спиной. Таких глупцов я еще не видывал, разрази меня Геракл!
Эллинарх не раз водил этих воинов в битвы, делил с ними тяготы походной жизни. Но теперь они почувствовали, что его власть над ними кончилась, и решили поиздеваться над ним.
Дион молчал, сжимая под плащом рукоять меча. С минуту лучники смотрели на него ничего не выражающими глазами. Им было скучно от жары и однообразия жизни в городе, чужом для них. Потом, вспомнив о приказе пресбевта, они бесцеремонно оттолкнули эллинарха от башни и принялись стесывать со стены всадника-меота в развевающейся хламиде и следующую ниже надпись:
«С добрым счастьем, эллины!..»
