Здесь не из чего было разжечь костер, и Ха’ани предложила девушке кусок рыбы, высушенной на солнце и завернутой в водоросли, но Сантэн слишком устала и перегрелась, чтобы есть, а кроме того, она боялась, что от еды в течение дня обострится ее жажда. Она выпила из яйца свою порцию воды, а потом утомленно встала и отошла в сторонку. Но как только она присела на корточки, Ха’ани пронзительно закричала, останавливая ее, и подбежала к девушке.
— Нет! — повторила она.
Сантэн растерялась и смутилась, но старая женщина достала из своей сумки сушеную дикую тыкву, которой пользовалась как чашкой и черпаком.
— Сюда, вот сюда…
Она протянула тыкву Сантэн, но та все еще не понимала. Старая бушменка раздраженно выхватила у нее тыкву и, держа ее между своими ногами, помочилась в нее.
— Так делай!
И снова отдала тыкву Сантэн.
— Я не могу, Ха’ани, не на глазах же у всех! — стыдливо запротестовала девушка.
— О’ва, иди сюда! — позвала старуха. — Покажи ребенку!
Старый бушмен подошел и шумно повторил пример жены.
Несмотря на все свое смущение, Сантэн ощутила легкую зависть.
— Да, это намного убедительнее!
— Вот и делай!
Тыква в очередной раз оказалась в руках Сантэн, и девушка сдалась. Она скромно отвернулась и под громкие возгласы ободрения обоих бушменов внесла свой вклад в общий сосуд. Ха’ани с победоносным видом унесла тыкву.
— Скорее, Хорошее Дитя! — позвала она. — Солнце скоро взойдет.
Она показала Сантэн, как выкопать неглубокую канавку в песке и улечься в нее.
Солнце ударило по дюнам с противоположной стороны долинки, и жар отразился от песчаных гор, как от полированной бронзы. Люди лежали в узкой полоске тени, съежившись в своих окопах.
Солнце поднялось выше, и тень дюн сократилась. Жара нарастала, заполняя все вокруг серебристым дрожанием, и дюны начали танцевать, а потом песок запел. Это была низкая всепроникающая вибрация, как будто пустыня превратилась в музыкальную шкатулку с гигантским струнным инструментом. Вибрация нарастала, ослабевала и утихала, а потом все начиналось сначала…
— Пески поют, — тихо сказала Ха’ани девушке, и Сантэн ее поняла.
Она лежала ухом на песке и прислушивалась к странной и поразительной музыке пустыни.
А жара все усиливалась, и Сантэн, следуя примеру людей племени сан, накрыла голову брезентовой накидкой и лежала неподвижно. Было слишком жарко, чтобы спать, однако Сантэн впала в нечто вроде оцепенения, и гул длинных волн жара стал казаться ей похожим на гул морских волн.
Но становилось еще жарче, а тень все сужалась по мере того, как солнце поднималось к зениту, и не было ни облегчения, ни защиты от его безжалостного хлыста. Сантэн лежала неподвижно, дыша как умирающее животное, и каждый короткий и неглубокий вздох словно обдирал ее горло, выжигая силы из тела.
— Хуже быть уже не может, — шепнула она себе. — Это конец, скоро станет прохладнее…
Она ошибалась. Жара становилась еще злее, пустыня шипела и вибрировала, как терзаемый пыткой зверь, и Сантэн уже почти боялась открыть глаза, чтобы не обжечь роговицу.
Потом она услышала, как старая бушменка шевелится рядом с ней, и, приподняв уголок брезента, увидела, что та тщательно смешивает песок с мочой в тыкве. Старуха принесла сосуд к Сантэн и размазала влажный песок по обожженной коже.
Сантэн задохнулась от облегчения, ощутив прохладу, а бушменка сразу, пока влага не испарилась на яростной жаре, засыпала неглубокую траншею песком, похоронив Сантэн под его тонким слоем, а потом поправила брезент на ее голове.
— Спасибо, Ха’ани, — прошептала Сантэн.
А старая женщина направилась к мужу, чтобы и его закопать.
С влажным песком на коже и защитным слоем над ним Сантэн продержалась самые жаркие часы пустынного дня, а потом почувствовала, как с африканской внезапностью температура изменилась и солнечный свет утратил ослепительную белизну, сменив ее на мягкий маслянистый тон.
С наступлением вечера путники поднялись со своих лож и встряхнулись, сбрасывая с себя песок. Они выпили воды и поели с почти религиозной торжественностью, но Сантэн снова не смогла проглотить ни куска. А потом О’ва повел их дальше.
Теперь в ночном переходе Сантэн уже не видела новизны или очарования, и божественный звездный свод не вызвал желания смотреть на него с благоговением — он стал просто инструментом, отмечавшим долгие мучительные часы перехода.
Земля под их ногами менялась: вместо ускользающего сыпучего песка появились твердые, компактные чешуйки слюды, их похожие на цветы скопления называли «пустынными розами», и они были острыми на краях, как ножи; они насквозь прорезали брезентовые сандалии, и Сантэн приходилось останавливаться, чтобы обмотать ноги заново.
Потом путники миновали эту равнину и пересекли невысокую гряду вторичных дюн, и с их вершины увидели другую обширную плоскость, растянувшуюся перед ними.
