Ему понадобилось двадцать минут, чтобы спуститься на дно расщелины, и еще примерно столько же, чтобы найти труп подстреленного им бушмена. Это было похоже на поиски убитого фазана в плотных зарослях, только без хорошей собаки, которая могла бы его почуять, и в итоге только гудение больших синих мух привело Лотара к руке, торчавшей из кустов розовой ладонью вверх.
Он вытащил труп из колючек и только тогда понял, что это женщина, древняя ведьма с невероятно морщинистой кожей и сухими грудями, болтавшимися, как пустые кисеты.
Лотар довольно хмыкнул, когда увидел пулевое отверстие именно там, куда он метил. Выстрел был сложным, учитывая расстояние и отклонение. Но он тут же перенес внимание с пули на необычное украшение на шее старухи.
Лотар никогда не видел ничего подобного во всей Южной Африке, хотя в коллекции его отца имелись ожерелья масаи с востока континента, немного похожие на это. Однако масаи делали свои украшения из бусин, привезенных торговцами, в то время как этот широкий воротник на старой бушменке был собран из разноцветных камешков, и собран удивительно эстетично. При этом ожерелье представляло собой нечто вроде нагрудной брони, крепкой и декоративной.
Лотар понял, что эта вещица из-за своей редкости представляет немалую ценность, поэтому перевернул старуху, чтобы развязать шнурок ожерелья. Шнурок и несколько камней были залиты кровью из раны, но Лотар аккуратно стер ее.
Многие камни имели естественную кристаллическую форму, а другие были обкатаны и отполированы водой. Видимо, старая бушменка набрала их на каменистых берегах пересохшей реки. Лотар повернул их к свету и улыбнулся от удовольствия, когда они сверкнули, отражая солнечные лучи. Он завернул ожерелье в свой шейный платок и осторожно спрятал в нагрудный карман.
Еще один взгляд на мертвую бушменку убедил его в том, что больше здесь нет ничего интересного, и Лотар оставил ее лежать лицом вниз, а сам начал трудный подъем по скале туда, где его ждал Темный Хендрик.
Сантэн понемногу начала ощущать матерчатую ткань, укрывавшую ее тело, которая была настолько незнакомой, что почти вернула ей сознание. Сантэн подумала, что лежит на чем-то мягком, но она знала, что это невозможно, как и свет, сочащийся сквозь зеленую ткань. Однако она ощущала слишком сильную усталость, чтобы размышлять о таких вещах, а когда попыталась удержать глаза открытыми, те закрывались, несмотря на все ее усилия. И только тогда Сантэн поняла, насколько она слаба. Из нее словно вынули все внутренности, и она превратилась в пустую скорлупу сваренного всмятку яйца, хрупкую и беззащитную. От этой мысли Сантэн захотелось улыбнуться, но даже это усилие оказалось слишком большим, и она опять погрузилась в мягкую тьму.
Когда она очнулась в следующий раз, она услышала, как кто-то тихо напевает. Сантэн лежала с закрытыми глазами, и постепенно до нее доходило, что она понимает слова. Это была любовная песня, тоска по девушке, которую певец знал некогда, до войны.
Голос был мужским, и Сантэн подумала, что это один из самых волнующих голосов, какие ей когда-либо приходилось слышать. Девушке не хотелось, чтобы песня кончалась, но та внезапно оборвалась, и мужчина засмеялся.
— Значит, тебе нравится твое занятие? — спросил он на африкаансе.
Какое-то дитя ответило: «Ага!» — да так громко и отчетливо, что глаза Сантэн мгновенно распахнулись.
Это был голос Шасы; воспоминания о чудовищной ночи со львом на дереве мопане тут же нахлынули на нее, и ей снова захотелось закричать: «Мое дитя, спасите мое дитя!»
Она повернула голову из стороны в сторону и увидела, что она одна, в хижине с крышей из листьев и пологами из зеленой ткани по бокам. Она лежала на походной койке, одетая в длинную ночную рубашку…
— Шаса! — позвала Сантэн и попыталась сесть.
Но ей удалось лишь судорожно дернуться, а ее голос был хриплым тихим шепотом.
— Шаса! — На этот раз она собрала все свои силы. — Шаса!
Но получился лишь хрип.
Однако снаружи кто-то изумленно вскрикнул, Сантэн услышала грохот опрокинутого табурета. В хижине потемнело, когда кто-то перешагнул порог, откинув входное полотнище, и она повернула в ту сторону голову.
Там стоял мужчина. У бедра он держал Шасу.
Мужчина был высок, с широкими плечами, но свет падал ему в спину, и Сантэн не могла рассмотреть его лицо.
— Значит, спящая принцесса проснулась… — Ох, этот низкий, волнующий голос… — Наконец-то, наконец!
Неся ее сына, мужчина подошел к койке и склонился над Сантэн.
— Мы уже тревожились, — мягко произнес он.
И Сантэн заглянула в лицо самого прекрасного из всех людей, каких она только видела, золотого человека, с золотыми волосами и желтыми глазами леопарда на загорелом золотом лице.
Шаса у его бедра извивался и тянулся к ней:
— Мама!
— Мое дитя!..
Сантэн подняла руку, и незнакомец положил мальчика на койку рядом с ней.
Потом он приподнял Сантэн за плечи и усадил, подложив ей под спину валик. Руки у него были загорелыми и сильными, а пальцы — длинными и красивыми, как у пианиста.
— Кто вы такой?
