– Я тоже был в Англии, много лет назад. Я мог бы остаться там, но вернулся. Я рад, что вы тоже так поступили.
– Клэренс не любит говорить о себе, – начал отец Бейкер.
– Кто говорит, что не люблю? Я не считаю ложную скромность достоинством. Я сделал свой выбор и не стыжусь этого!
– Здесь нечего стыдиться. Позволь мне рассказать. Клэренс побывал во многих странах, Патрик. Он работал в Европе, был клерком в туристическом агентстве в Нью-Йорке, плотником на Ямайке…
– И заключенным пяти разных тюрем, – вставил Клэренс. – Не забудь сказать об этом.
– Не забуду, – спокойно произнес отец Бейкер. Он повернулся к Патрику: – Это были почетные аресты. Клэренс возглавлял забастовки против нечеловеческих условий труда. Он создал первый всеобщий профсоюз на Сен-Фелисе сорок лет назад.
– Почему же я никогда об этом не слышал? – удивился Патрик.
– К нашему стыду, – сказал отец Бейкер, – мы никогда не говорили и до сих пор не говорим об этом в наших школах.
– Это старая история, – сказал Портер. – Теперь я уже отношусь к этому спокойно. Плотничаю помаленьку, когда есть желание, хожу на профсоюзные собрания, а всю тяжелую работу оставил молодым, – он откинулся на стуле. – Если бы я мог писать, я мог бы рассказать… но как передать на бумаге все мужество, страхи, кровавые жестокости тех первых лет. Я помню, как они депортировали членов «комитета бдительности». Я помню, как они прислали из Англии специальные войска для усмирения крестьян… Но хватит об этом. Лучше расскажите нам, чем вы собираетесь заниматься.
Пристальный взгляд не добавил Патрику уверенности, он ответил просто:
– Я ищу место учителя где-нибудь в деревне, хорошо бы неподалеку от Морн Блю.
– Вы действительно этого хотите? – Портер выглядел удивленным. – Я вырос в тех местах и в двенадцать лет покинул дом. В те времена там промышляли охотой на китов. Выставляли посты на скалах, и когда те видели кита, давали сигнал гарпунщикам. Теперь все изменилось. Думаете, вам будет трудно получить место?
– Их мало, я знаю. Но я хорошо подготовлен и уверен, что смогу принести пользу. Вот почему я так этого хочу, потому что я действительно верю, что смогу.
– Значит, вы идеалист, – сказал Портер.
Патрик сделал вид, что не обратил внимания на эти слова.
– У меня есть друг, отец моего лучшего друга – доктор Мибейн. Он поможет мне. У него большие связи.
– О, он знает Множество людей. И нужных тоже, – в голосе Портера явственно слышалась ирония. Тем не менее они пожали руки, когда Патрик поднялся, прощаясь. – В любом случае всегда буду рад помочь вам. Или если вам просто захочется поговорить. Я живу на Пайн-хилл, на той стороне бухты, там, где живет рабочий класс. На калитке табличка: «Клэренс Портер, плотник».
– Я думаю, – произнес доктор Мибейн, – что отец Бейкер или кто-нибудь из преподавателей мог взять тебя к себе ассистентом. Или что-то в этом роде. Сельская школа – это для тебя ступень вниз.
– Мне так не кажется. Разве иезуиты не говорят, дайте нам детей, которым нет еще шести?
– Ты можешь сделать больше, работая в средней школе.
– А сколько наших детей попадает в среднюю школу?
Доктор Мибейн взглянул на залив, где в солнечном свете сверкали белыми парусами две яхты.
– Там гораздо меньше платят, – сказал он.
– Мне нужно немного.
– Ты идеалист! Патрик засмеялся:
– То же самое сказал мне вчера Клэренс Портер.
– Откуда ты его знаешь?
– Он был у отца Бейкера, когда я зашел к нему.
– Понятно. Добрый пастырь – сочувствующий.
– Сочувствующий?
– Рабочим.
– Это хорошо?
– Конечно. Но люди такие разные. Портер всегда был злым человеком. Слишком злым.
– Есть от чего быть злым, не так ли? Или печальным. Знаете что, доктор? Иногда меня охватывает такая печаль, когда я думаю о нашей истории, длинной истории этой земли…
– Надеюсь, это не слишком ранит тебя. Ты очень молод. Если не сейчас, то когда наслаждаться жизнью? Я замечаю, что ты становишься слишком эмоциональным, Патрик.
Пробили часы. Их нежный перезвон как нельзя больше подходил к нарядной комнате, к подушкам с кистями, наваленным на софе, и крашеным перьям в хрустальной вазе на книжном шкафу. Когда-то он считал этот дом верхом элегантности. Теперь он смотрел на него другими глазами: он всего лишь стремился к элегантности.
– Кроме того, – с жаром заговорил доктор, – есть и другая история этого острова. Английская, французская. Та и другая кровь тоже течет в наших венах. Это гордое наследие: аристократы, гугеноты, спасавшиеся от резни.
Патрик молчал.
– Я всегда вспоминаю об этом, когда заседаю в Совете или другом присутственном месте.
Я отношу эту напыщенность к его возрасту, думал Патрик. Даже Николас отметил эту черту характера своего отца.
