Раза два потом Марина приезжала к министру и стала называть его уже Василием Климентьевичем. Она рассказала о своем свидании с майором Молнией и о намеченных ею путях решения задачи.
Вот и прошли два года… Диссертация готова.
Интересно, приедет ли Василий Климентьевич? Ведь он обещал.
Марине было двадцать пять лет. Несмотря на успехи, достигнутые на научном поприще, ее, конечно, все считали молодой девушкой. Глядя на нее, можно было ощутить перемены, которые произошли в наших женщинах за сто лет. В прошлом веке ее сверстницы, выйдя замуж лет в шестнадцать, обзавелись бы уже семьями и детьми, и, достигнув зрелости, массировали бы у глаз морщинки забот, а двадцатипятилетняя «засидевшаяся» девица начала бы уже блекнуть, сохнуть и увядать.
Наша современница, соискательница степени магистра физики, была умнее, образованнее, начитаннее своих сверстниц из прошлого и все же оставалась юной. Иные условия воспитания, равный с мужчинами уровень развития, работа мысли и духовное богатство словно дали советским женщинам тот эликсир молодости, который их бабки тщетно пытались заменить румянами и корсетами.
Марина была молода и хороша собой, но самой красивой и умной, самой изумительной и непостижимой считала Марину влюбленная в нее до обожания, на весь мир смотрящая ее глазами восемнадцатилетняя сестренка Надя.
Она нашла Марину в коридоре и помчалась ей навстречу, встряхивая мелкими кудряшками, розовощекая, пухленькая, с совершенно круглыми от переживаний, чернильно-синими глазами.
Она подбежала, задохнувшись, и не могла ничего выговорить, напрасно открывая рот.
Марина ласково улыбнулась. Рядом с Надей она всегда чувствовала себя старшей, даже старой.
— Какой ужас, какой ужас, Мариночка! На Матросова напали истребители! Он мог погибнуть…
Марина побледнела, но Надя ничего не заметила:
— Ты подумай только, какой ужас! Но теперь все хорошо. Сейчас сообщили по радио: он приземляется… немного опоздал…
— Вот почему задерживается Василий Климентьевич, — сказала Марина, смотря в сторону сузившимися глазами.
— Матросов перелетел через все океаны и все материки… Но ты не расстраивайся, Мариночка! Защитишь сейчас диссертацию, и вы опять будете квиты. Ты волнуешься?
— Я? — усмехнулась Марина. — Нисколько.
Это было правдой. Марина забыла о волнении. Холодная решимость, которая обычно приходила позже, когда был уже взят экзаменационный билет, сделан первый шаг на сцене или первый шаг на шахматной доске, решимость и холодная ясность владели ею.
— Ты узнала, что будет говорить оппонент? — беспокоилась Надя.
Марина пожала плечами:
— Наверно, скажет, что я заглянула в будущее.
Надя смотрела на нее счастливыми глазами, любовалась ею.
Пора было спускаться в нижний этаж. Взявшись за руки, сестры шли по мраморной лестнице. Их окружили молодые люди, научные сотрудники института, в отличие от сохраняющей юность Марины, рано лысеющие и многие в очках. Марина здоровалась с ними, смеялась и радовала всех спокойствием. Она шепнула Наде:
— Смотри, кто идет! Это профессор Горский из Ленинграда.
— А кто рядом с ним?
— Кто-то незнакомый.
— А я знаю, — вмешался один из молодых людей: — это профессор Оксфордского университета Ленгфорд.
— Идут, идут! Тише!
— Кто это маленький, в очках?
— Посторонитесь, не видно!
— Профессор Цзе Сю-лян, а с ним рядом — доктор Джеран из Монгольского университета. Сзади доктор Мейлс из Гейдельбергского университета.
— Это прямо не защита диссертации, а международный конгресс!
— Звонят! Приглашают в аудиторию!
— Пойдемте!
— Ну где же Василий Климентьевич? — прошептала Марина, думая о том, кого министр встретил на аэродроме.
Через улицу по направлению к институту мчались две фигуры. Впереди, с развевающимися седыми волосами, без шляпы, почти бежал старый профессор. Позади: него, старательно удваивая его шаги, едва поспевала кругленькая фигурка доктора:
— Почтеннейший, пощадите!.. Вы, может быть, думаете, что я могу закрыть перед вами шлагбаум? Ничего подобного! Мне все равно не удастся забежать вперед. Одумайтесь! Что вы делаете со мной? Ведь я только что сообщил в бюллетене, который ежедневно докладываю правительству, об ухудшении вашего здоровья. И вдруг вас видят на улице, да еще без шляпы…
— Милейший, не откажите в любезности оставить меня в покое! М-да!..
— В покое? Этот сумасшедший бег по улице вы называете покоем?
Профессор сердито пожевал челюстями и прибавил шагу. Доктор выхватил платок и судорожно вытер мокрое лицо:
— Нет, почтеннейший! Ну зачем вам понадобилась эта диссертация? Вы для меня загадка!
Оставив запыхавшегося доктора далеко позади, профессор вошел в вестибюль института. Торопливо скинув с себя пальто и расчесав сбившуюся на сторону бороду, он одернул мешковато сидевший на нем пиджак и направился по коридору.
Дверь в аудиторию была открыта. Профессор остановился у притолоки, сердито смотря из-под насупленных бровей. Голову он склонил немного набок, а правую руку приложил к уху.
Он слушал Марину. Он почти физически ощущал ее слова, летящие в аудиторию, слова, что заставляли то насторожиться, то задуматься, то неожиданно рассмеяться.
