Эпичность его натуры складывалась из двух вещей: жажды и боли. Жажды, как силы, проламывающей препятствия; и боли, как некого сверхбудильника, не позволяющего осесть в довольстве и покое, переваривая недавно съеденное и извергая недавно переваренное -- отвратительная перспектива. Ещё была надежда. Но эта птица редко посещала сады его сердца. Недоставало в них корма для подобных райских птиц: радости недоставало. Но он знал, что радость придёт, вернее, "грядёт". И неважно, что для этого нужно свернуть горы. Ибо не было во Вселенной вещей, неподвластных этой таинственной Силе. Он выглянул в окно. Тьма начиналась прямо за стеклом и слегка колыхалась от его пристального взгляда. Он медлил. Но в конце концов, Вселенная не ждёт. Вышел в прихожую, облачился и покинул навсегда уютный уголок комфорта и безопасности, в котором его уверенности в будущем ничто не грозило... поскольку само будущее было не в силах прорваться сквозь непробиваемый бетон умиротворённости и вывернуть наизнанку замшелые истины этого замкнутого мирка. Нужно было сделать шаг наружу, во тьму мира, в пену событий. И шаг этот был, наконец, сделан.
Annotation
Стеклянников Александр А.
Стеклянников Александр А.
R.O.F.R - 2
Roots of future realisations - 2
Путешествие Кодрака на северо-запад.
Эпичность его натуры складывалась из двух вещей: жажды и боли.
Жажды, как силы, проламывающей препятствия; и боли, как некого сверхбудильника, не позволяющего осесть в довольстве и покое, переваривая недавно съеденное и извергая недавно переваренное -- отвратительная перспектива. Ещё была надежда. Но эта птица редко посещала сады его сердца. Недоставало в них корма для подобных райских птиц: радости недоставало.
Но он знал, что радость придёт, вернее, "грядёт". И неважно, что для этого нужно свернуть горы. Ибо не было во Вселенной вещей, неподвластных этой таинственной Силе.
Он выглянул в окно. Тьма начиналась прямо за стеклом и слегка колыхалась от его пристального взгляда. Он медлил. Но в конце концов, Вселенная не ждёт. Вышел в прихожую, облачился и покинул навсегда уютный уголок комфорта и безопасности, в котором его уверенности в будущем ничто не грозило... поскольку само будущее было не в силах прорваться сквозь непробиваемый бетон умиротворённости и вывернуть наизнанку замшелые истины этого замкнутого мирка. Нужно было сделать шаг наружу, во тьму мира, в пену событий. И шаг этот был, наконец, сделан.
* * *
Ослепительный шар над головой едва ли выносим с непривычки. Его ноги как спички; паутина привычки; и безжалостный тигель в груди. Он был растерян и изнурён. Кто бы мог подумать, что это так непросто -- просто идти. Бессмысленный взгляд прохожего -- ветер в лицо, грохот проходящей электрички. "Куда, куда?" Указующий перст, уверенный голос: "Билетная касса в конце платформы... Эй, дружок, с тобой всё в порядке?" -- "Да-да, спасибо. Я слишком долго стучался к себе". Изумлённый взгляд. Поскорее отсюда, пока он не разбомбил моё хрупкое понимание градом вопросов, на которые не найти ответов; до десакрализации ох как далеко.
Где ты, Сейчас? Ты всегда здесь и всегда неуловимо. О тебя, как о бетонный постамент, разбиваются все наши жалкие поиски и заключения. Тебя невозможно определить, как невозможно обогнать собственный взгляд, как невозможно увидеть себя со спины -- два призрака, прошлое и будущее, отставший и обогнавший. Он понял это ещё в самом начале пути: к тому, что за спиной -- не вернуться; того, что впереди взгляда -- не достичь; а того, что здесь и сейчас -- не поймать в силки разума. Результатом этого понимания стало тотальное разочарование в инструменте и начало поиска состояния, не нуждающегося ни в каких инструментах. Он видел много больше и дальше того, что мог вместить. И посему, процесс
-- "...Говорю, твоя остановка! Ты же вроде в А. собирался выходить?"
-- "Я? В А.?"
-- Тогда доплачивай, если дальше ехать. Ты меня вообще слышишь?"
-- "Да-да, я выхожу".
Он едва успел выскочить в закрывающиеся двери. Потоптался на платформе и вспомнил, что второпях забыл на верхней полке вагона рюкзак с деньгами и документами. Жизнь по шляпку вколотила его в бревно обыденности.
* * *
На платформе даже не было билетной кассы, откуда можно было позвонить на конечную станцию и попросить о рюкзаке с вещами.
"Ну-да, конечно. Они твои вещички уже поделили. Сейчас паспорта на чёрном рынке знаешь сколько стоят?"
Он ничего не знал, ибо лишь вчера вышел из своей конуры здравого смысла и, жмурясь, пытался разглядеть в ослепительной реальности свою маленькую тропинку.
Этот человек подошёл к нему, когда он сидел на краю платформы, болтая ногами и погрузив взгляд в пространство цветущих лугов и голубизну неба и впивая аромат трав и цветов, густой напиток ежесекундности.
Назвался Семёном, поинтересовался ситуацией и выдал резюме:
-- Судя по тому, сколь мало это тебя волнует, мы поладим.
Он радостно и изумлённо воззрился на Семёна и улыбнулся:
-- Семён, говоришь?
-- Для тебя можно просто... Сэм.
И они действительно поладили. По крайней мере, на ближайшие сутки.
-- Мы тут рядом, вон за тем леском. Дауншифтим. Я иван-чай собирал, тебя увидел.
-- Мы?
-- С Алёной.
-- А зачем иван-чай?
-- Ферментируем, сушим и продаём. В городе многие переходят на него. Платят хорошо.
Деньги. Деньги. Но Реальность не исчезала: Она, подрагивая и переливаясь, обволакивала его, и Сэм-Семён, вероятно, чувствовал Её отголоски, ибо смотрел на него внимательно и изучающе:
