– Ты про стрельцов? Это были бунтовщики, смутьяны! – взволнованно воскликнул Андрей. – Они народ с толку сбивали. А вот на войне да на строительстве города теперь – там, слышал я, много погибло. Так ведь не государь же тому виной? Он ради народа всё старается, хочет своих людей из темноты дремучей на свет вывести, он сам мне говорил!
– Я ваших человеческих дел не знаю, – пожала плечами Гинтаре. – Может, так и есть, как ты говоришь. Да вот только, чтобы этих мертвецов к жизни вернуть да против государя твоего обратить, надо знать, что делать, либо чернокнижника, мага, колдуна на свою сторону привлечь. Значит, кто-то пуще всего мечтает делам царя помешать, с ума свести, а то и до смерти замучить. Есть такой человек, чтобы так сильно его ненавидел?
Андрей даже усмехнулся. Надо думать, и не один! Другое дело, кем нужно быть, чтобы против самого государя ворожить осмелиться? Неужто кто-то из высших, что с ним рядом сидят? Да быть того не может!
Гинтаре, казалось, угадывала его мысли.
– Андрюс! Знаю, ты помочь хочешь. Я оттого и люблю тебя – за доброту, за душу твою. Но ты не знаешь, с кем имеешь дело! Ввяжешься, может статься, и изумруд тебя не спасёт. Ты не обижайся, ведь всё-таки, – она запнулась, – ты всё же человек, а не…
– Да, я не колдун, не царь лесной, – спокойно сказал Андрей. – Но государя в беде не брошу. Он мне доверился, и я поклялся защищать его, сколько понадобится. Ну а коли не выстою против этого – знать, недостоин я дара отца твоего.
Он перевёл взгляд на перстень – тот горел ровным, уверенным травянисто-зелёным светом. Гинтаре вздохнула печально, обняла. Андрюс ощутил, как сердце вновь гулко заколотилось от близости дива лесного…
– Подожди, – она уклонилась от его страстных губ, откинула голову назад. – Послушай: если сможешь узнать, кто государя вашего изводит, считай, полдела сделано. Схватят того чернокнижника, коли сумеют. Но ты не вздумай с ним в поединок вступать! Прошу, будь осторожен, Андрюс! И Тихона с собою возьми, вместе вам лучше будет. А за семью не болей душой – я присмотрю за ними.
– Да… Да… Будь спокойна, так и сделаю… – бормотал Андрей.
Он лихорадочно, почти отчаянно покрывал поцелуями её благоухающее тело, роскошные волосы… И оба понимали, что впереди новая долгая разлука.
На правом берегу Невы, на Городском острове неподалёку от Троицкой площади стояли подряд деревянные домики, больше напоминавшие хижины. Площадь была самым оживлённым местом в Питербурхе: днём там шумел рынок, бегали туда-сюда разные люди, звонили колокола Троице-Петровского собора. Рядом с площадью располагался дом государя Петра Алексеевича с видом на Петропавловскую крепость. А вот дальше за ним теснились ещё жилые домишки разных нужных людей.
Один из них был уже долгое время заколочен за ненадобностью, после того как владелец отошёл в мир иной… Потом появился там некий предприимчивый человек, отодрал с окон и дверей потемневшие доски, велел работным людям перестроить, поправить да покрасить: вот и получился из заброшенного дома кабак с модным нынче названием «Аустерия» – в подражание первой, «Царской Аустерии», что образовалась раньше, у северо-западной стены строящейся Петропавловской крепости. В отличие от царских кабаков, в этих заведениях и кормили, и поили, и посидеть-поговорить, дела обсудить можно было.
А ещё предприимчивый хозяин обустроил в «Аустерии» несколько отдельных комнат, куда проходили через особый вход, незаметно для остальных. Чтоб те особы, кои хотели тайно друг с другом встретиться, могли попасть внутрь и уйти оттуда никем не виденными.
Поздняя осень в Питербурхе уже несколько недель терзала жителей не просто дурной – отвратительной погодой. За окном бушевала настоящая буря; в такой вечер ни один вольный человек без крайней нужды не вышел бы из дома, ну а подневольных никто не спрашивал…
Крытая карета, что двигалась к Неве, остановилась на краю Троицкой площади. Из неё легко, словно тень, выскользнул плохо различимый в сумерках человек, закутанный в плащ. Он махнул рукой кучеру – тот собрал поводья и хлестнул лошадь.
Пассажир кареты остался под дождём. Он неуверенно огляделся, будто не надеясь на свою память, постоял немного, ёжась под хлёсткими порывами ветра, и направился к «Аустерии». Под ногами, обутыми в изящные сапоги из тонкой кожи, хлюпала вода напополам с грязью…
Незнакомец, однако, упорно двигался вперёд, надвинув шляпу на лицо; впрочем, эта предосторожность была излишней. В эту ненастную ночь на набережной почти не было народа, а редкие встречные не обращали на него никакого внимания – всем хотелось скорее покинуть залитую дождём улицу и очутиться под крышей.
Человек в плаще достиг «Аустерии» и постучал в одно из окон, слабо освещённое изнутри. Раздались тяжёлые шаги, на пороге показался человеческий силуэт; новоприбывшего впустили в сени и надёжно заложили дверь засовом.
