– Узнав, что янычары охраняют ваш корабль, господин Гритти сразу послал за вами лодку и уже ждет, чтобы выяснить, нет ли у вас для него каких-нибудь важных сообщений.
Я открыл рот от изумления, а Антти проговорил:
– Мы, стало быть, вроде как овцы, которых пастух гонит, куда ему нравится. А может, это и впрямь воля Аллаха, и тут уж ничего не поделаешь.
Поскальзываясь на нечистотах, которые выбрасывались прямо на улицу, мы взбирались по кривому переулку на вершину крутого холма, и я никак не мог отделаться от ощущения, что каким-то образом вновь решается моя судьба.
Наконец мы добрались до дома, окруженного высокой стеной, и вошли во двор через маленькую калитку, которую наш провожатый отпер собственным ключом. Дом был погружен во мрак, и я начал подозревать, что нас заманили в ловушку, а потому старался держаться поближе к Антти. Но как только мы очутились в передней, я заметил свет, лившийся из внутренних покоев дома, обставленного в венецианском вкусе. И тут же мы услышали звуки скрипки…
«Писец» вошел в одну из освещенных комнат, чтобы сообщить о нашем прибытии. Когда я из любопытства хотел последовать за ним, из-за занавески высунулась черная рука и так крепко схватила меня за плечо, что я вскрикнул от боли. Из темноты бесшумно выступили два вооруженных негра. Без единого слова они скрестили перед нами кривые сабли, не давая двинуться дальше. Я вновь подумал о нашей участи – и меня охватили самые скверные предчувствия, но Антти со своим обычным простодушием прошептал мне на ухо:
– Не волнуйся, Микаэль! Мы запросто справимся с ними, если только мне удастся хорошенько скрутить одного и как следует врезать другому по самому чувствительному месту!
Он улыбнулся неграм и принялся их дразнить, ощупывая их мощные мышцы; мне стоило немалого труда унять брата. К счастью, вернулся «писец» и пригласил нас в освещенные покои, после чего исчез, скрывшись за занавеской.
Мы смело вошли в комнату и низко поклонились, коснувшись кончиками пальцев своих лбов и пола. Мы решили, что при встрече с таким влиятельным человеком, как господин Гритти, учтивость нам явно не повредит.
Подняв глаза, я увидел уставленный серебром и золотом стол, освещенный множеством свечей и свисающей с потолка люстрой венецианского стекла. В кресле, удобно откинувшись на спинку, сидел мужчина, облаченный в роскошный костюм венецианского дворянина. Приподняв кубок, сей господин поприветствовал меня по-итальянски. Лишь многочисленные морщины на его лице указывали на то, что он гораздо старше меня. В остальном он был таким же стройным и худым, как я. Однако я обратил внимание на то, что глаза у него покраснели и припухли от пьянства. Рядом с креслом стоял еще один человек, одетый в турецкий шелковый халат. В руке этот человек держал скрипку. На голове у него был тюрбан, украшенный перьями и драгоценными камнями. Это был самый великолепный и самый красивый мужчина, какого мне доводилось видеть. Осанка у него была гордой, и его словно окружал ореол света – так что нельзя было отвести от этого человека глаз. Его молочно-белая кожа была нежной и бархатистой, как у юноши, хотя ему уже наверняка минуло тридцать. Его блестящие темные глаза насмешливо смотрели на нас с Антти, будто тот, кому они принадлежали, сам отлично понимал, что нет такого существа на земле, которое, взглянув на него, не воспылало бы к нему самой преданной любовью. Но спокойная уверенность в себе, с которой держался этот удивительный человек, не производила впечатления надменности, а свидетельствовала лишь о врожденном чувстве собственного достоинства. Наряд мужчины поражал не богатством, а отменным вкусом и изысканностью. Одеяние это могло показаться какому-нибудь простаку почти скромным – несмотря на драгоценные застежки и огромные алмазы в перстнях и серьгах.
Когда глаза мои встретились с очами этого поразительного человека, меня охватил странный трепет. Я упал перед мужчиной со скрипкой на колени и прижался лбом к ковру. Чуть поколебавшись, Антти последовал моему примеру и рухнул ниц. Пол задрожал, на столе зазвенела посуда…
Господин Гритти неестественно рассмеялся и, вертя в руках кубок с вином, сказал:
– Почему ты проявляешь к простому скрипачу такое почтение, с каким должен относиться прежде всего ко мне, хозяину этого дома?
Я покорно ответил:
– Даже если он – всего лишь скрипач, то футляр его инструмента – весь мир, а разные народы – струны, по которым человек этот водит смычком, наигрывая все, что пожелает. Его гордый взгляд говорит о том, что господин сей – блистательный вельможа, твои же заплывшие глаза, любезный Гритти, свидетельствуют лишь о невоздержании в еде и питье, несвойственном благородным людям. Он встречает меня, стоя, ты же сидишь, развалившись в кресле, и не приветствуешь меня с надлежащим уважением, хотя как посланец Хайр-эд-Дина я считаю себя во всем тебе равным.
Господин Гритти, оскорбленный моими словами, презрительно спросил:
