Людо на секунду перехватил мой взгляд, нахмурился и в то же время еле заметно улыбнулся, как делал всегда. Я отвела глаза и на некоторое время — долгое-долгое время — погрузилась в воспоминания об одной из прошедших ночей. Людо был тогда настойчивым и страстным, и в его взгляде горели голодные хитрые огоньки. В моем любимом произошли огромные изменения. Думаю, они были вызваны ощущением утраты и страхом потери, болью и искуплением — бездной, которую удалось перевернуть и превратить в гору. В любом случае это было здорово. Очень, очень приятно.
А потом я заметила, что все смотрят на меня. Видимо, я что-то пропустила. На глазах выступили слезы от дыма сигарет Мэнди, и мне пришлось раза четыре быстро моргнуть. Когда я снова посмотрела на собравшихся, их лица начали блекнуть, и вместе с ними исчезали воспоминания об Уиллздене и Килберне. И я видела свет от тысячи камер, слившийся в созвездия и галактики, — я шла мимо толпы поклонников, а потом чуть оборачивалась и склоняла голову набок (знаю, что так я выгляжу очень хорошенькой) и улыбалась своей особой улыбкой. Я обратилась к Пенни, потому что она была единственной, кого я видела отчетливо. Я не была уверена, с чем именно я соглашаюсь, но это знала она. И я сказала:
— Да, я буду, да!
— Извини, Кэти, — произнесла Пенни тоном, напоминающим ее прежний, высокомерный, — ты что-то сказала? Ты бормочешь, девочка.
— Сказала? Что я сказала? — Я даже не представляла, что могла сказать или что прозвучит дальше. И у меня вырвалось: — Я сказала — к черту немцев!
— К черту немцев?
— К черту.
Людо улыбался мне.
— К черту немцев, — мягко сказал он. Так мы и поступили.
