«Гвоздь» посиделок, причина таинственного телефонного шепота Солоника — молодая иностранка сидела в углу маленького, залитого кофе столика и чувствовала себя у Семена, как это свойственно некоторым жителям Запада, по-хозяйски непринужденно. На прибывшего гостя не обратила и малейшего внимания, так как в тот момент громко смеялась и что-то рассказывала на ломаном, но сносном русском языке, размахивая руками и выпучивая маленькие глазки, искаженные вогнутыми линзами очков. «Страшненькая» — первое, что пришло в голову Горелова.
Правда, потом, когда выпил и побеседовал с иностранкой, мнение это немного переменилось. «Ничего, потрепаться можно». Гостья рассказала о себе, что живет в Мюнхене, занимается славистикой, пишет диссертацию. В СССР стажируется на курсах русского языка при университете. Как-то так получилось, что Горелову досталось провожать Марту в общежитие после вечеринки. Она была под заметной «мухой» (неудивительно после солониковского постного «хлебосолья») и несла всякую чушь. Кроме прочего поведала, что не замужем. Горелов лишь хмыкнул про себя: чего тут странного, с такой-то внешностью!
Ночью его будто током ударило! Он вскочил с кровати, убежал на кухню и скрипел там половицами до утра, глотая табачный дым и снова все обдумывая. А что, если это и есть путь т у д а! Потом он вложил в Марту Гроссман все: деньги, время, обаяние, надежды. Будто азартный игрок, бросающий на самую высокую ставку последние купюры.
И судьба отблагодарила его. Он — муж Марты, а значит, без пяти минут гражданин Федеративной Республики Германии, как и его законная супруга.
...Через неделю Довлат и Марта суетливо сновали туда и сюда в международном зале аэропорта. Декларации, справки, таможенный досмотр, хлопоты с вещами... Горелов не успел оглянуться и сказать что-нибудь торжественно-патетическое на прощание, как мечталось раньше. Суета проглотила минуты, а самолет уже набрал высоту, расправил крылья и лег на воздушную дорогу к Франкфурту-на-Майне.
По телевизору крутили рекламный ролик. На экране умирал молодой четырехглавый змей из-за аллергии ко всякой пище. Его спас малыш, который накормил подыхающее чудовище печеньем «Гутен таг». Съев пачку печенья, змей ожил и пополнел. Потом показали рыцарей, глотающих какие-то консервы и оттого становящихся непобедимыми. Чушь!
Довлат выключил телевизор, лег на тахту, вытянул ноги и закрыл глаза. Спать тоже не хотелось. Осточертело все!
Вот уже больше двух месяцев живет он в Европе, куда так стремился в последние годы. Итоги подводить, конечно, рано, паниковать тоже, но постылость, разочарование и скука такие, что не хочется больше ничего: опять идти куда-то, чего-то клянчить, унижаться, стараться понравиться. Где они, обещанные передачами радио «из-за бугра», броскими западными журналами, цветастыми проспектами, письмами уехавших, которые жадно читал и слушал, живя в России, — литературная слава, удача, свобода? Да, ты здесь свободен, в том смысле, что можешь выйти на любую площадь и крикнуть: «Наш канцлер — дурак!» Возможно, тебя и не потащат в участок (хотя гарантии в этом нет), но эта свобода означает лишь, что всем и вся на тебя наплевать!
Вчера с Мартой ездили на стареньком своем «мерседесе» за город. Остановились на речке Ампер. Горелову захотелось искупаться. Когда залезли в воду, их обоих чуть не убил пожилой бюргер. Оказалось, что этот кусок реки принадлежит ему. Довлат не обратил внимания, по неопытности просто не заметил таблички с надписью «Частная собственность». Бюргер махал руками, брызгал слюной и глядел на Довлата как на умалишенного. Еще бы, влезть без спросу в чужие владения здесь все равно, что попросить у этого бюргера задарма его машину или дом.
Мюнхен встретил Горелова равнодушно. Здесь никто его не ждал. Все здешние люди: и богатые и нищие, разноязыкие, роскошно одетые и в грязных лохмотьях, миллионеры в сногсшибательных бронированных «кадиллаках» и велосипедный плебс — все глядели сквозь него, мимо него, глядели никак. Для них не существовал Довлат Горелов с его внутренним миром и нереализованным талантом. Для них существовали лишь они сами с их собственной свободой.
