Ради братий своих… (Иван Федоров) полностью

Пришел к нему в гости и известный в Германии востоковед Элиас Хуттер. Ученый интересовался историей восточных славян. Пораженный широтой интересов и любознательностью Хуттера, печатник рассказывал обстоятельно и увлеченно. То были единственные светлые часы среди безрадостных дней ожидания.

Но вот наконец посланец Августа объявил, что курфюрст желает сначала увидеть пушку в действии, а уже потом, в зависимости от результатов, выскажет свое решение. Венская история повторилась. Круг замкнулся. Предстояло тяжелое возвращение во Львов, где ждали князь, кредиторы, нищета и позор…

Прощаясь с Хуттером, Федоров подарил ему на память о встрече Острожскую Библию и «Азбуку», напечатанную в 1578 году. (Через 380 лет экземпляр этой «Азбуки» обнаружили в университетской библиотеке города Гота).

Дорогой в памяти всплывали Печатный двор на Никольской, всегда шумный торг на Красной площади, сверкавшие на солнце купола соборов и суровые, неприступные для врагов стены и башни Московского Кремля. Как теперь все это было далеко и недостижимо. Но он, Иван Федоров, родился в этом городе и потому должен, обязан на склоне дней своих сделать для Москвы еще что-то очень нужное…

И Федоров принял твердое решение: при первой же возможности, с первой же оказией переслать тайно в Москву чертежи своего изобретения, своей стоствольной пушки. Его труд, его мысли должны принадлежать только Москве…

сень 1583 года была капризной. Жара сменилась резким похолоданием. В первых числах октября ночью даже выпал снег, но к обеду растаял. А через неделю опять наступило тепло.

Федорову недужилось. Поутру он еще бодро отправлялся в будущую печатню у рынка, купленную энергичным Сашкой. Уговаривал плотников, перекладывал бумагу, шлифовал литеры. А вечерами с трудом добирался до дому. Несмолкаемо гудело в ушах и будто железным обручем жестоко сдавливало голову. Местный лекарь утверждал, что болит у него «головной мускул». Федоров пил травяные отвары — ничего не помогало.

В конце октября в одну из ночей он проснулся от страшной боли в затылке. Федоров закричал. Но в доме по-прежнему царила ночная тишина. Федоров снова закричал и вдруг понял, что крика его не слышно, что, пытаясь закричать, он только тихо мычит. Тогда он попытался встать и тут же рухнул на пол. Проснулись домашние. Он услышал шаги, голос сына, плач проснувшегося внука и потерял сознание.

Целый месяц ходил лекарь, поил настоями, ставил пиявки. Речь понемногу возвращалась. Но правая рука и ноги были как чужие. Он пробовал шевелить ими, но, увы, они не слушались. Сын успокаивал:

— Потерпи, отец. Все образуется. Отдохнешь, и опять вернешься в свою печатню…

3 декабря неожиданно стало хуже. Федоров лежал на кровати, глядя в потолок, и никого не узнавал. Лекарь клал ему на голову куски льда, а к ногам нагретый, завернутый в тряпицу кирпич.

К вечеру без стука в дом ввалился Даниил Пушкарь в сопровождении посыльного городского суда. Молча он выложил на стол бумагу, скрепленную красной восковой печатью с гербом Львова. Суд обязывал печатника Ивана Федорова Москвитина вернуть Даниилу Пушкарю взятые в долг сто пятьдесят злотых. В случае, если печатник долг вернуть не сможет, то Пушкарь имеет право забрать имущество Ивана Федорова на эту сумму.

Выслушав решение суда, Иван Иванович молча вышел. Через некоторое время в комнату вошла Татьяна Антипоровна, в шубе, в теплом платке.

— Идемте…

— Куда? А деньги?..

— Идемте, кровопийцы, в печатню. Описывайте, грабьте…

Вернулась Татьяна Антипоровна поздно. Дети уже спали. Муж, обхватив голову руками, сидел в ногах больного отца. Она тихонько прикрыла дверь. Ранним утром, когда она снова заглянула в комнату умирающего, Иван сидел в той же позе. И ей показалось, что время остановилось…

Наутро к дому Ивана Друкаревича, как его теперь звали во Львове, подъехали всадники.

— От ясновельможного пана, князя Острожского… Понеже тот Федоров своего договора с ясновельможным паном не исполнил, а деньги, данные ему на поездку в Рим, ясновельможному пану не вернул, то коронный суд повелел наложить арест на все типографское имущество и книги упомянутого Федорова…

— Берите! Все берите! Креста на вас нету. Помереть спокойно старику не дадите. Как вороны кружите!.. Вороны черные вы и есть!..

Крик невестки вернул в сознание больного. Он тяжело застонал. Услышав стон, Иван бросился к отцу. Тот как-то странно махал левой рукой. Точно старался отогнать кого-то.

В следующую ночь, с 5 на 6 декабря 1583 года, московский первопечатник Иван Федоров скончался.

Хоронили мастера на кладбище Онуфриевского монастыря, где помещалась его первая львовская типография. В последний путь провожали родные, Сашка, Гринь да несколько соседей. Шел снег. Крупные хлопья, медленно кружась, ложились на гроб, на голову и плечи провожающих и укрывали белой пеленой дорогу.