В сборник входят две повести, фельетоны и юмористические рассказы, не только вызывающие улыбку и смех, но и заставляющие читателя задуматься, взглянуть критически на себя и окружающих. Терпит крах некий Миша Блинов — герой навести «Ради смеха, или Кандидат индустриальных наук», — и это закономерный итог всей его жизни: не может иначе складываться судьба у того, для кого весь свет в оконце — это нажива, рвачество, «полезные знакомства» и как высший идеал — никчемное, бесполезное, но удобное существование.
У Миши Блинова было много мыслей. И все разные. А в этот день — давайте уточним: 16 мая, в среду — Миша поймал, а может, и сам родил крупную идею. Для идеи нужен толчок. И Миша, конечно же, не думал, кукушкой высовываясь из своей торговой точки, что толчком послужит милое создание с голубыми мультфильмовскими глазами. Вот она подошла — нет, подплыла — к пивному ларьку и попросила:
— Стакан лимонада, пожалуйста.
Миша мгновенно ответил:
— Для красавиц и птичье молоко найдем. — Он пошарил рукой под стойкой и извлек коробку конфет «Птичье молоко».
— Ловко! — тонко улыбнулась девушка. — Но я очень хочу пить.
— Какой разговор! Сделаем! — пообещал Миша, артистично наливая в бокал пива. — Прошу.
— Пиво. Горькое оно. — Но бокал взяла, пригубила. — Нет, не могу. Спасибо. — Она мельком посмотрела на цену и положила на прилавок монеты.
— Девушка, подождите! — всполошился Миша. — Лимонад будет, шампанское!
Сорвав фартук, он метнулся к двери, ногой распахнул ее и через секунду стоял рядом с девушкой.
— Не уходите, — попросил он. — Мне будет скучно.
— Глупости какие! — повела плечом девушка.
Блинов не знал, что сказать. Наконец нашелся:
— Я вам воблы дам. — Он понял, что сморозил глупость, потому что девушка холодно, очень холодно посмотрела ему в глаза и спокойно пошла своей дорогой. И Миша не посмел задержать ее. Каблучки, удаляясь, стучали все глуше. А Блинов, симпатичный тридцатилетний Блинов, владелец новеньких «Жигулей» и суммы, которой бы вполне хватило на покупку вот этого самого трамвая, в который нырнула красавица, стоял в позе разъяренной базарной торговки, но лицо его потемнело не от гнева, а от грусти. Миша Блинов знал, что — увы! — в городе много хорошеньких девушек, которым, между нами говоря, «до лампочки» и его «Жигули», и его потенциальные возможности купить рижский трамвай.
«И умом вроде бы бог не обидел, — продолжал терзаться Миша, — и похохмить при случае могу. Что им еще надо?»
Это был первый звонок на подступах к мысли.
Если б кто знал, как Миша и 17, и 18 мая мечтал увидеть голубоглазую красавицу. И, что бы ни делал: вскрывал ли бочки, отсчитывал ли сдачу, переругивался ли с очередью, — глазами косил на тот проулок, откуда некогда выплыла Она.
Ближе к вечеру к ларьку подтягивались завсегдатаи: Леша Губошлеп, Степа Академик, Мурат Прохиндей. На правах постоянных клиентов они никогда не стояли в очереди. Подойдут к оконцу: «привет — привет», «набрызгай пару кружечек» — и все дела. И рассчитывались солидно.
— Мишенька, сколько я принял?
— Не считал.
— И я не помню. Держи целковый.
Хорошие клиенты, достойные. Им иногда и в долг не грешно отпустить. А бывает, рыбу подвезут, сухарики соленые или еще какой деликатес — Миша приглашает завсегдатаев в подсобку. В «гадюшник» — как говорит Степа Академик. Посидят тут часок — другой, порассуждают за жизнь, за «Кайрат» — и расползаются, поглаживая круглые животы.
Академика Миша Блинов увидел издалека. Как всегда, при галстуке, в лоснящемся костюме и в шляпе, полученной еще по лендлизу. Но осанка у Степы Академика была мировая. Гордая, можно сказать. Брюшко, из-под которого неспешно и косолапо выдвигались ноги; шея, с удовольствием поддерживающая большую голову, и… Конечно, надо еще сказать о глазах. Редкие глаза. Будто сами по себе беспробудно пьянствовали, получили пятнадцать суток за мелкое хулиганство, черт-те сколько назанимали в долг и вот, извините покорно, вернулись.
— Степа, зайди с тылу! — крикнул из пивнушки Миша Блинов.
Академик приветственно помахал рукой и наклонил голову: понял, мол.
— Давненько я в твоем гадюшнике не бывал, — усаживаясь на табуретку проговорил Степа. — Что новенького?
— Дело есть, Степа, — пододвигая ему кружку, сказал Миша. — Мужик ты, я заметил, башковитый. Да и понятно, что разную шушеру в Академии наук держать не будут. Ты еще там трудишься? — на всякий случай поинтересовался он, по опыту зная, как порой неусидчивы бывают его клиенты.
— Там, — сдувая пену, кивнул головой Степа. — А что?
— Ну так вот, — сказал Миша. — Мы сначала с тобой теоретически поговорим. Хочу твое академическое мнение знать. Согласен? На, кури.
— Интересно ты подступаешься.
— Предположим, я влюбился, — сплеча рубанул Миша и замолчал.
— Хе-хе! Это ты не по адресу, Миша. Ты по этим делам с Лешкой Губошлепом порассуждай. Он на эти дела мастак.
— Не понял ты, Степа! Лешка он, как бы это сказать, похабный очень. Губошлеп он и есть губошлеп. А я хочу теоретически поразговаривать. Ведь все знают, что ты самый юродированный человек. Вот скоро мы за судей голосовать будем. Да-к я твою фамилию напишу.
— Спасибо, Миша, — прочувствованно сказал Академик. — Но что толку?
— И я говорю, — со вздохом согласился Миша. — Если на то пошло, я не то чтобы в судьи тебя, в прокуроры бы выдвинул. Понял?