— Оказалось, что это доходное дело, вы знаете? Когда одному продал целебную мазь, а другого свел в могилу по просьбе родственников…
— Знаю.
— Со временем уже становится все равно, на кого наложить убивающее заклятье. На старого развратника, на молодую красавицу… на ненужного ребенка-наследника…
— И т-такое было?
— Да…
Снова смех — теперь похожий на смех.
— Странно, так легко я в этом сознался… Было.
Было…
— Это как работа наемника, только риска меньше…
Смех затих, и улыбка стала гримасой.
— То есть, мне так казалось. Поначалу. Потом становится понятно, что риск несравнимо больше, но — вы были правы, отец, это затягивает. Только — скажите, разве не виноваты в этом те, кто преследует всех непохожих? Что же им потом удивляться, что непохожим доставляет удовольствие власть над ними — пусть она и не столь явная, пусть тайная, пусть никому не видимая?.. Заставить одного из них корчиться от рези в желудке, умирать от головной боли — за нас, за всех… Или похитить чьего-нибудь ребенка и продать… Пусть они знают, каково это, когда несчастье случается с близкими, а ты думаешь — за что?.. Пусть… Это в самом деле большое наслаждение. Когда смотришь на ликующую толпу, только что с упоением рассматривающую очередную казнь, когда видишь, как каждый из них доволен тем, что — вот они, идут, победители, такие сильные… как стадо быков. Без рассудка, зато — с силой… После этого просто нельзя не изготовить куколку местного судьи… Да, и это тоже я. Это будет в протоколе?
— Нет. Я же обещал.
— Вы странный. Почему я никак не могу возненавидеть вас снова, как ненавидел всего несколько минут назад?.. Еще в одном вы были правы. Минута — это много…
Молчание.
Тишина, за которой слышно, как в коридоре топают чьи-то сапоги.
Охрана.
Знакомо…
— Эльза так и не… признала себя неправой?
Вздох.
— Нет.
— Ее завтра казнят?
— Да.
— Зачем вы это сделаете? Ведь вы поддержите их — тех, кто убивает непохожих, которые не сделали и не сделают им дурного… Да и не только; вы поддержите тех, кто убивает вовсе невинных, вы им поможете этим; зачем!
— А что, п-по-твоему, с ней надо сделать? Содержать ее в тюрьме всю оставшуюся жизнь? П-понимаю, что эта женщина для тебя почти родная, но вспомни, о чем мы говорили, и скажи — что надо сделать? Разве ты поручишься, что она не сможет освободиться из заключения? Пусть не теперь, а — через год, три, десять? И к-какой она выйдет оттуда? Насколько более озлобленной?..
Молчание.
— Да… Понимаю…
— Она слишком стара, с-слишком долго жила с ненавистью, чтобы суметь измениться.
— Ее… — красноречивый взгляд, без слов, немой вопрос… — Да?
— Да.
— Зачем… Вам-то это зачем? Ведь надо просто исполнить необходимость, просто обезопасить ваше общество от нее, так сделайте это проще! Дайте умереть в камере…
Молчание.
— Знаю, что н-не у тебя искать понимания, но… Кроме тех, кто никогда не сотворит зла, кроме тех, кто не может творить зла, тех, кто не имеют возможности, не умеют — есть и те, кто умеют, могут, с-сын мой. Но боятся. Потому что однажды… или не однажды… видели, как умирают те, кто пойман за руку. Пусть это и покажется жестоким, но — пусть видят. Ты даже не представляешь, сколькие из них лишь п-поэтому живут тихо, никому не причиняя вреда.
— Вы это тоже
— Да.
Молчание.
— Все равно жестоко…
Миг тишины.
— Да…
Молчание…
— Завтра?
— Да.
Молчание.
И коричневые от крови зубы на искусанных губах.
— Вам…
Молчание…
— Вам и не только вам, отец… будет лучше, если я буду с ней…
Осторожно:
— В каком смысле?
— В том же, что и она, — все более решительно, но с каждым словом тише.
— Почему тебе п-пришла в голову эта мысль? Ты хочешь умереть?
— Нет.
Глаза закрыты. Лицо мокрое от сукровицы и слез.
