О заговорщиках я читал еще в школе, трое знатных юношей хотели убить герцога и по ночам тренировались в переулках, учились наносить удары в темноте, а кинжалы у них были в ножнах. Герцог, кажется, так и не приехал. Большинство людей проводят жизнь, изображая дело перед тем, как его совершить, а герцог не приезжает, черт бы его подрал!
Вечером я зашел в бильярдную, спустился в гардероб, позвонил по условному номеру и сказал, что встреча с Понти состоялась, штази говорила со мной тихо, прикрывая трубку рукой, но я различал музыку и голоса.
– Какая встреча? Почему вы звоните с другого номера?
– Значит, так надо. Не дергайтесь, все будет по плану. – Я вспомнил о своей роли и быстро восстановил в памяти дворовую сволочь с Малого проспекта, имя забыл, в девяностых его зарезали у входа в кафе «Снежинка».
– Собственно, плана пока нет, – сказала она задумчиво. – Действовать будем по обстоятельствам. Вам придется употребить физическую силу, держите себя в форме.
Выходя из будки, я посмотрел в зеркало и засмеялся. Физическая сила? Да она свихнулась. Дворовая сволочь исчезла, в зеркале стоял тощий парень с красными от травы глазами, в джинсах, которые он снял со своей подружки, потому что собственные сносил до тряпья.
В бильярдной я надеялся застать букмекера, но не застал и поехал в Сагунто, еще за остановку до макао услышав рожки и трещотки, собачий лай и голос диктора, которого я представляю румяным старичком в бейсболке, хотя его никто никогда не видел.
Я приехал туда после полудня, к началу второго забега. Динамит бежал, как всегда, легко, срезал углы знакомым движением и был похож на апельсиновую корку, изогнутую винтом. Через год его спишут с трека и просто воткнут иглу со снотворным, так что мне нужно быть начеку и забрать его вовремя, таких легко отдают, даже паспорта не надо. У собаки тоже нету паспорта, только синие татуировки на ушах, а у меня татуировка под лопаткой, стрекоза с опущенными крыльями.
Когда Лиза увидела стрекозу, она сразу сказала, что делал отличный мастер, у нее подруга работала в салоне на Лиговке, но сама она ни разу не пробовала, на ее косточках клейма негде ставить, и кожа такая чистая, словно девочку каждый день растирают маслом, а потом пропускают через тепидариум, каллидариум и лакониум.
Даром, что ли, когда Понти ее увидел, у него зубы заломило, я прямо почувствовал по его лицу, лицо у него старое, но гладкое, старость сидит в углах рта и в глаза не бросается. Вот это гладкое лицо у него и задрожало, когда она влетела в комнату, бледная и остервенелая, она всегда такая после репетиции. Я ведь привел его домой после встречи на мосту, ясное дело, штази я об этом рассказывать не собирался, заказ заказом, а Понти мне понравился.
Лиза
Португалец оказался знаменитым. Я показала мятый листок с рисунком нашему мастеру, он спросил, как звали художника, а потом посмотрел на меня, как будто увидел в первый раз. Как он выглядел? Высокий, седой, с большим костистым носом, сказала я неуверенно, лицо смуглое. Это же Алехандро Понти. Он рисовал твои ноги, и ты его выгнала? Да, мне холодно было сидеть на полу, а на стуле сидеть он не разрешил.
Я вернулась домой, купила бутылку красного и выпила, наутро репетицию пришлось пропустить, тогда я купила еще одну, вышла на крышу и закричала, чайки разом снялись и улетели, на крыше остались несколько перьев, я воткнула их в волосы и стала танцевать.
Там есть такой домик с окнами на крыше, он всегда заперт, я танцевала вокруг него, мне казалось, я слышу музыку и танцую как богиня, говорил же художник, что я похожа на девушек Россетти, что у меня ноги будто две белые голубки, но потом я увидела себя в темном стекле, заплакала и пошла домой спать.
Была уже середина сентября, пошли дожди, а мне все казалось, Иван вышел за сигаретами. Раньше, когда мы в Питере жили, он тоже пропадал, но я знала, кому позвонить, у меня был листок с телефонами друзей, и если никто ничего не знал, то я понимала, что он у девушки. Придет, завалится спать, а потом будет свежий, розовый, надутый, будто гиацинт. А теперь эти собаки. С собаками я бороться не могу.
Его волосы остались на подушке, и я взяла подушку себе, он немного линяет, пять лет назад у него была шапка светлых кудрей, запустишь руку поглубже, и он замирает, жмурится. А глаза синие у него бывали только днем, на ярком солнце, при электрическом свете в них как будто донная мгла поднималась, но я все равно считала их синими, а он мои считал карими, хотя они черные, как угольный карандаш.
