Я подумал, что так много слышу на ухо, что если бы вышел с этим на крыши, то земля бы упала на землю, как случилось с Джельсомино. Но если для этого нужно иметь какой-то правильный масштаб веры, то шансов немного. С другой стороны, я же и тлею, и обновляюсь, так что… На этом я бросил попытки разгадать, как связаны три подчеркнутые фразы. Но знание, что по-прежнему есть кто-то отправляющий мне послания и что я не один в пустом городе, меня чем-то укололо. Скорее счастьем, чем нет. Больше всего мне понравилась фраза «посему мы не унываем».
Держа ее в ухе, я вышел на бульвары.
На спуске с бывшего Рождественского долго выбирал точку, с которой не видно ничего, кроме колокольни Петровского монастыря. Так, как было, когда отец вез меня на «копейке» и притормозил на обочине у съезда к бывшей Трубной площади. Он сказал: «Это одно из мест, откуда Москву можно увидеть так, как ее видели люди за сто лет до нас». Теперь отсюда можно увидеть город восемью глазами: своими сегодняшними, своими почти сорокалетней давности, глазами отца и глазами человека, жившего больше ста лет назад.
Был полдень. Засыпанные черными жуками, на бульварных скамейках спали пожилые бородачи в драных полушубках в полуобнимку с женщинами в широких юбках. На дорожках стояли люди с лицами кирпичей, натертых наждачной бумагой, в дешевых темных костюмах. Они жонглировали телефонами, портфелями крокодильей кожи и сэндвичами. Покачиваясь, выходил из-за столба краснощекий блондин, забывший застегнуть ширинку. Катили коляски или шли вслед за детьми няни. Их тихий разговор переносил в мир молочных зубов, жадных московских родителей, их акцент – в Среднюю Азию, их резкие окрики, обращенные к чужим убегающим детям, – в их тоску по другим городам, где бегают другие дети, так похожие на них, катящих чужие коляски, окликающих чужих детей.
В середине бывшего Петровского бульвара я показал паспорт и медкарту и вошел в троллейбус 31Г. Лучшая новость из всех, что я слышал по радиоточке: «По соображениям экономики в эксплуатацию решено вернуть троллейбусы». Я открыл все окна. Мы плавно поехали, поплыли по бульварам.
Я плыл вниз по течению бывших бульваров. Смотри, сказал я невидимой тебе: ты видишь даму в сарафане, раскрашенном золотыми рыбками; косящего блондина с перевязанной головой; беременную нищенку, опухшую, как девочка с персиками; татарина из фильмов пятидесятых, в тюбетейке и с улыбкой, режущей лицо от уха до уха; детей, поющих на гитаре «Мое сердце остановилось»; девушку в парео, наброшенном поверх красного купальника. Эта девушка сказала своей младшей подруге: «Все мы, в сущности, Люся, гифки у Господа Бога» – и через плечо поглядела на меня.
