Я, осторожно ступая, вошёл в палату и присел на ближайший стул. Больной криво усмехнулся: — ты чего забоялся-то, волчара? Живой я, как видишь, и ума не лишился.
Я серьёзно посмотрел ему в глаза: — ну, допрыгался? Дохорохорился? Как ты только дошёл, а? Аллочка велела тебе передать: в тайгу ты больше не вернёшься, понял?
— Да понял я, понял. — Прохор тяжело вздохнул, — а делать-то что я буду у вас, а? Не привык я без дела сидеть, да в стенку глядеть!
— А ты в телевизор гляди, а не на пустую стенку, — усмехнулся я. — Найдёшь себе занятие, не беспокойся. Но в лес ты больше не пойдёшь, это я тебе твёрдо обещаю.
Долго засиживаться у постели больного мне не позволили, и я вернулся домой. По пути заскочил к Айку, рассказал ему о разговоре с Прохором. Он задумался:
— действительно, не тот он человек, чтобы без дела сидеть. Надо подумать, чем мы его займём, а то опять в тайгу сбежит.
Прохор боролся и победил. Мы забрали его из больницы и привезли к себе домой. Мне было тяжело видеть, как этот мощный, самоуверенный старик неловко топчется у порога, не решаясь ступить на ковёр в гостиной. Осторожно, с опаской садится в глубокое мягкое кресло и с любопытством рассматривает Тёмку, который, слегка хвастаясь, обернулся неуклюжим крупным волчонком с густой белой шёрсткой и толстыми заплетающимися лапами. Украдкой наблюдая за ними, я увидел, как Прохор, сидя в кресле, слегка наклонился и погладил нашего младшенького по спинке. Шалун, улыбаясь во всю пасть, подпрыгнул и лизнул старика прямо в губы. Размякший Прохор засмеялся. Вытирая липкую слюнку, он, не церемонясь, подхватил щенка под толстенькое брюшко и поднял к себе на колени. Что и требовалось малолетнему хулигану! Топоча лапами по коленям, он принялся вертеться, обнюхивать Прохора и совать нос в карманы старого ветхого пиджака, в который тот был одет.
Таёжному отшельнику пришлось смириться со своей участью. Он остался жить у нас. Аллочка выделила ему большую светлую комнату, уговорив Пола переехать к Тёмке. Наш старший, умница, всё понял и не возражал, а мы пообещали, что обязательно что-нибудь придумаем. Думать пришлось так и так, потому что мы знали: старому человеку, перенёсшему инсульт, привыкшему к тишине глухой тайги приходится несладко среди громких разговоров, смеха, беготни и возни ребятишек. Моя громкоголосая Радость старалась сдерживаться, но порой забывалась, и тогда её призыв: “Олежек, иди сюда!” слышали все соседи в ближайших домах.
К нашему тайному удивлению, дети полюбили его и он отвечал им взаимностью, хотя всё время ворчал на них.
По вечерам они чинно рассаживались на полу его комнаты и, раскрыв рты, с горящими глазёнками слушали рассказы Прохора про повадки лис, кабанов, медведей и росомах. Даже Пол частенько заглядывал к старику после ужина. Но настоящим любимцем был, конечно, Тёмка. У меня даже появилось какое-то ревнивое чувство, когда я увидел, как наш щенок вскарабкался на колени к Прохору, а тот обнял его и ласково прижал к себе.
Но однажды позвонил Айк и велел явиться нам с Аллочкой на Совет Стаи. Удивлённые, мы отправились, как только наступило время. Оказалось, что на Совете принято решение: перевезти избушку Прохора в Междуреченск. Я покачал головой, представляя объём предстоящей работы:
— может, лучше построить ему новый дом? Небольшой, такой же, как был у него?
— Ничего ты не понимаешь, — буркнул Кытах Арбай, — та-то изба ему родная, обжитая. А новая будет чужой, неуютной. — Он хлопнул ладонью по столу: — ну? Ты не возражаешь, если мы поставим её у тебя в саду?
Ошарашенный, я кивнул, а Аллочка засмеялась: — точно! У нас участок большой, мы в дальний конец редко и ходим! Там скоро настоящий лес вырастет! Поставим там его избушку! И деду спокойно, и нам недалеко сбегать, посмотреть, что и как.
Помимо дома, мне пришлось заниматься пенсией Прохора, которую он не получал много лет. Когда вопрос, наконец, решился, он признался мне, что очень переживал из-за того, что пришлось стать нахлебником.
Избушку перевезли и собрали в дальнем конце нашего сада, заросшего черёмухой, берёзами и молодым сосновым подростом.
Множество людей хотели поучаствовать в устройстве Прохора Селивёрстова на новом месте. Он оказался очень уважаемым человеком в нашем городке. Приезжал народ и из Малой Ветлуги, предлагал свою помощь.
Когда избу, наконец, собрали, навесили дверь и очистили небольшую полянку от мусора и сломанных веток, Прохор прослезился. Отворачиваясь и неловко сморкаясь, он сказал:
— ну, уважили старика, теперь и умирать в своей-то избе не страшно!
Моя Радость, не церемонясь, обняла его, поцеловала в морщинистую щёку: — не надо умирать, дедушка! Ты нам с Олегом второй отец!
Он заморгал. Махнув рукой вошёл в избушку и захлопнул дверь. Мы все: я с Аллочкой, парни, которые участвовали в строительстве, двое ветлужских мужиков и подъехавший Айк остались стоять на поляне.
— Ну что же, — усмехнулся вожак, — на новоселье нас не пригласили, так что идём в гости к вам, Одинцовы. — Что все и сделали.
