…И в пасмурный день из замка вышел большой отряд Януша Радзивила. Копыта стучали по тому же помосту у врат Molohovskii. В эти врата почти два года назад въезжал шляхтич Николаус Вржосек в замок. Теперь он с усилием держался в седле, сказывалась слабость, не сразу оправишься после нескольких месяцев темницы. Сполна ли он заплатил? Нет!.. Николаус нес великий гнет вины за все случившееся.
…И только теперь почувствовал: вот развязка, вот избавление после многих лет. Этот зубр и явился орудием возмездия, как зверь видений Иоанна.
Когда Николаус Вржосек очнулся от тяжкого забытья под действием дурманящих паров доктора Гедройца в очках на большом носу, он понял, что тень быка, нависшая над ним, никуда не денется и безжалостные копыта растопчут его. Это был конец всем его охотам, желаниям и сражениям.
Разомкнув губы, он позвал пана лесничего Станислава Зеновича. Старый воин с львиной шевелюрой и перебитым крупным носом склонился над ним. Николаус облизнул губы.
— Дайте ему воды, — потребовал пан Зенович.
— Но, наверное, пить нельзя? — спросила пани Диана у доктора.
Но тот лишь махнул рукой.
Николаусу дали воды. Отдышавшись, он проговорил:
— Пан… где Жибентяй?..
Позвали пахолика, уже с белой головой и белыми вислыми усами, но все такого же крутоплечего, с мощной, хотя и морщинистой, загорелой шеей. Николаус нашел его мутными глазами и зашептал, ибо громко говорить не мог уже…
— Пан Николаус Вржосек, — громко вторил Жибентяй, — дарит всех лошадей пану лесничему Станиславу Зеновичу, имение в Дольны Казимеже оставляет кузену Георгию Вржосеку, передает он и книгу с летописью русской пану лесничему, но… просит доставить ее в Smolenscium.
— Как?! — вскричал пан лесничий. — Smolenscium только что потерян для Короны, сдан войскам русского царя! И великий гетман Януш Радзивил был ранен и едва не погиб и не попал в плен, под ним убили коня, неужели ты позабыл, пан любезный?! Ежели кому и дарить сию книгу, то великому гетману в утешение.
Николаус смотрел на лесничего и еще что-то шептал, но уже даже и верный Жибентяй не слышал. Огонь лучин и факелов расплывался перед глазами шляхтича… Жаркое его лицо отерли холодной водой, и ему почудилось, что он снова покидает замок на краю снежной Тартарии, движется вместе с черной рекой обоза, всадников, оглядывается, хотя и запрещал себе это, — но оборачивается и видит — видит град в снежной пелене, град, будто завернутый в живой плат пуха. И мысль является ему: сможет ли пан Куновский описать в виршах сие видение? И описать не только стены града, но и его холмы, цветущие черемухи и сады, луговины у Борисфена, по которым ходила вместе с дедом смольнянка с необычным именем Вясёлка, и описать все, что было дальше, — зимние вечера в повалуше, медвежью охоту, потешный Чулан, звуки лютни, заваленное снегами имение за Долгим Мостом, плен и встречу с воеводой Шеиным, бегство в снегах, яркий огонь, летопись… Может, книга ему в том и поможет?
Но пан Ян Куновский не принял дар, сказав, что не в его силах забрать у шляхтича сей кладезь красок, он ему дан в утоление.
И так то и было многие лета… И пришел срок со всем расстаться. Но… но… Что, что там поет псаломщик Давид?..
«На Господа уповаю; как же вы говорите душе моей: „улетай на гору вашу,
…Если только та гора цветет… цветет Радугой.
И глаза Николауса Вржосека закрылись.
Вероника снова глядела вперед. Автомобиль тронулся, поехал вдоль стены к пролому, через который была проложена шумная дорога, уходящая на мост… Как вдруг она резко затормозила.
— Ой, мамочки!..
На капот почти легла дурочка с булкой.
— Вальчонок! — крикнул Вася, открывая дверцу. — Ты чего?..
Вероника оглянулась, Косточкин тоже.
— Ух!.. Фух! Я бежала… бежала… — говорила дурочка, отдуваясь. — Куда же это вы? Вот… вот Матушка тебе послала, бери.
— Да, Вальчонок… ты чё? Ну… Ну садись.
— Э-э, — проговорил Косточкин, — Вась…
Но дурочка уже лезла в салон. Вероника молча смотрела на них в зеркало. Косточкин обернулся к ней.
— Яна… то есть… — он смешался.
— Плотнее закройте дверцу, — попросила Вероника.
И Вася протянул руку и еще раз захлопнул дверцу.
— Ок! — сказала Вероника. — Так куда едем?
Дурочка засмеялась.
— Ай, как тут тепло да хорошо пахнет!.. От иностранцев так пахнет! Вот когда идут в Дом Матушки, прям благо-ухают: ух, вкусно! Слюнки текут!
— Я смолянка коренная, — сказала Вероника.
— А я кащенский, — сказал Вася.
Дурочка посмотрела на него.
— То-то за тобой и бряцают косточки, — сказала она. — Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.
Вероника немного нервно засмеялась, посматривая на всю компанию в зеркало.
— Ну, в какое-то кафе? — снова спросила Вероника.
— У меня нет денег! — воскликнул Вася. — Ни паспорта, ничего…
— Автостопом добирался? — спросил Косточкин.
— Ага.
— Хорошо, я заплачу, — сказал Косточкин.
— Куда-нибудь поближе к трассе, — сказал Вася.
Вероника повернула направо, автомобиль покатил по мосту.
— Извини, — сказал Косточкин.
— Это ты ее извини, Фотик, — подала голос дурочка.
Косточкин и Вероника посмотрели на нее.
