— Не знаю… По-моему, он окончательно тронулся. И раньше странноват был. А теперь слетел с катушек. Может, и правда в дурке сидел… Не поймешь. И что с дурака взять тогда?
— Зачем его ловят?.. Или выдумки? — спрашивала она как-то отстраненно.
Косточкин пожал плечами.
— Тебе нравится Тарковский? — спросил он.
— Поэт? Прозаик-охотник?
— Какой охотник?
— Племянник режиссера. Живет в тайге, пишет книжки. Фильм «Счастливые люди» не смотрел?
— Нет. Я о том, который «Ностальгия», «Рублев».
— Нудный.
— И «Сталкер»? «Солярис»?
— Ну… да.
— Я, пока «Зеркало» не посмотрел, тоже так думал. А потом Руслан, ну чувак, который обратил меня в фотографическую веру еще в армии, написал, что там суть созерцания. А кто же такой фотограф, если не созерцатель? «Зеркало» — классные фотки живые. Ну я и сел за монитор. Руслан предупреждал, чтобы только не в кинотеатре, где мешают медитировать хоботы. И меня пробило. Тогда и все остальное полюбил. Тарковский, кстати, и фотографом неплохим был…
Они подъезжали к гостинице, та выплывала из тумана, как высокогорный курорт в «Сиянии», и у Косточкина мурашки по спине побежали, но вовсе не от невольной ассоциации, а потому, что все заканчивалось.
Заканчивалось.
Он это ясно почувствовал и испугался.
Автомобиль остановился напротив гостиницы. Вероника посмотрела на Косточкина.
— И что же дальше? — спросила она, впрочем, как-то рассеянно и вместе с тем напряженно.
Косточкин судорожно сглотнул.
— В смысле?..
Ему было душно, как и Васе Фуджи, когда тот выскакивал из машины, будто та уходила на дно.
Вероника отвела взгляд, побарабанила нетерпеливо по рулю. Косточкин помрачнел.
— Ну про… Тарковского, — с усилием проговорила она.
Косточкин не сразу сообразил… точнее, не сразу вспомнил, при чем тут еще Тарковский.
— Да… Ну да, вот, по Васе, это «Собачья ностальгия», — наконец произнес он. — Или по Бакунину.
— И «Рублев»? — откликнулась девушка.
Косточкин не отвечал, ему было все равно, что теперь она скажет о Бакунине, Тарковском или Васе Фуджи, абсолютно все равно. Он ждал совсем других слов и сам хотел говорить их. Девушка повела плечами, глядя на огни фонарей… Или это фонари сюда заглядывали, да, это были чьи-то очи оранжевые, каких-то зверей из гребенщиковской песни, что ли. Зачем они не слушались дурочки Вали? Зачем они говорили не о том? Ведь именно в тот момент можно было все поправить. Но оба избегали даже смотреть друг другу в глаза.
— …И хоть «Рублев» фильм занудный, — заговорила она, — но мне по душе одна мысль… Чья-то. Уже не помню. Надо будет уточнить у Стаса. Но суть такая: если есть «Троица» Рублева, есть и Бог. Такое доказательство.
Косточкин не ответил.
— Такое доказательство, — повторила она.
Пора было выходить. И Косточкин, набрав воздуху, сказал с дурацкой бодростью:
— Ну хоп!.. Приключение окончено. То есть, — спохватился он, — в смысле… с анархистом… Буду ждать звонка.
Вероника испуганно взглянула на него и тут же отвернулась.
— Да… я позвоню завтра, и мы договоримся, во сколько выезд.
— …С Фудзиямы, с вершины запада востока… или востока запада… Вася снова попросит у кого-нибудь там мобильник.
Вероника пыталась улыбаться. Косточкин и запомнил навсегда эту ее жалкую гримасу. Хотел было дерзко наклониться и поцеловать, да не смог, вышел, бормоча слова прощания и пожелания… И автомобиль сразу сорвался и устремился прочь.
А Косточкин стоял истуканом, смотрел в туман, осиянный очами крылатых животных или этим… Орфеем, потерявшим Эвридику. Только не он, а она оглянулась, потому что ее окликнули.
Утром позвонили. Заспанный Косточкин взглянул на дисплей. Звонил заказчик. Вадим.
— Слушайте внимательно, — меланхолично говорил он, что совершенно не вязалось с ранним часом. — Трехдневное пребывание в Смоленске будет оплачено по договору. Это не вопрос. И все. Более в ваших талантах никто не нуждается. Не советую донимать никого звонками, это бесполезно и небезопасно. Советую заканчивать путешествие, отснятый материал стереть и тихо-мирно заниматься своим делом. Каждому — свое.
Пауза.
— Я говорю ясно? Меня хорошо слышно? Алло?
— Да, — ответил Косточкин.
— На этом — все.
И он отключился. А Косточкин пялился на дисплей, пялился…
Больше он не спал. Хотел принять душ, но побоялся, что в это время позвонит Вероника. И просто умылся, побрился. Натер щеки испанским одеколоном. Ходил из угла в угол, ждал, ждал. Вспоминал вчерашний день, как вспышку на солнце. Вспоминал Васю с Валей и вдруг ловил себя на мысли, что… завидует им, да, завидует. И он хотел бы куда-то рвануть — прочь, за солнцем, на поиски любой страны, любой легенды, лишь бы с Вероникой. Вот Вася не стал бы чиниться на его месте, а просто и позвал бы ее, в нем была смелость придурка. Как же хорошо быть придурком, идиотом, дебилом. В дурачестве есть необходимый градус для… для обезболивания, смелости, свободы, счастья.
Комната благоухала испанской корой. Как было бы хорошо очутиться в узких каменных улочках Толедо вдвоем, вдвоем, вдвоем… Да где угодно.
Но… неужели Вероника не позвонит?
И… неужто она все рассказала этому Вадиму?
