…Только жаль, что в книге все речь об умельцах прошлых лет, еще советских, ну и первых перестроечных. А дальше? Неужели перевелись летающие трактористы? Только и видят керосиновые сны, как заштатные литераторы? Быть того не может.
— И это все на сегодня, — сказал Валентин, залпом осушил бокал и смочил хорошенько горло.
— Как всегда, живо, свежо! — сказал Аркадий Сергеевич, потирая руки с длинными узловатыми пальцами и вынимая портсигар, мундштук, зажигалку. — И, что мне особенно нравится, в духе застольных бесед, основы коих заложил батюшка Платон. Ты, Валя, собирай эти доклады. Издашь потом книгу.
Валентин усмехнулся сумрачно.
— А я напишу песню о летающем трактористе, — пообещал Борис.
— С ликом Сальвадора Дали? — спросил Аркадий Сергеевич, протягивая руку к стопке тарелок и начиная передавать их остальным.
— При всем моем уважении к автору песочных часов, растекающихся часов, к явному, короче, ловцу времени, я думаю, что у него было все-таки лицо, а не лик, — заметил часовщик.
Борис взялся резать рыбу, Валентин — сыр. Вскоре все сидели вокруг стола, посредине которого горела настоящая керосиновая лампа. Электрический свет погасили. Аркадий Сергеевич, зажигая лампу, заметил, что, по словам Дали, Дон Кихот не нуждался в лампе Аладдина, ему достаточно было взять желудь, чтобы узреть Золотой век, — но смоленские адепты еще не могут без этого.
— У него все-таки лучшие иллюстрации, — сказал Валентин.
— Да, каждому зрителю приходит на ум такое соображение, что сквозь его кисть как будто пустили ток в тысячу вольт. Или набросали металлических опилок на поверхность, а снизу поднесли мощнейший магнит, и стружки начали собираться в картинки. Короче, напряжение чувствуется колоссальное. Но, на мой взгляд, иллюстрациям этим не хватает некоторой основательности, земли, воздуха. Они слишком лихорадочно-духовны. Это скорее рисунки врача-психиатра. А талант Сервантеса все же не таков. Или, точнее, мне ближе другое восприятие «Дон Кихота». И ты, Валентин, сумел его выразить в заключительной части. Высокопланы-Росинанты трактористов, пастухов, токарей!
— Пастух — это фамилия, — поправил его Валентин.
— Это не меняет сути, — откликнулся Аркадий Сергеевич. — Нам что вообще во всем этом важно? — Он обвел всех стеклами очков, в которых дрожали язычки лампы. — Русский кихотизм. Не так ли?
И тут-то Косточкин понял, что ему повезло попасть на это заседание в каких-то древних ну или старинных отсветах. Конечно, ему хотелось сфотографировать это мероприятие. Но — как?
— В столицах озабоченно толкуют о национальной идее: мол, где она и как ее отыскать? Да просто посмотреть в глаза этим людям: Пастуху, саратовским мастерам, трактористу, — сказал Борис с тихим жаром. — Они и есть наша идея.
Аркадий Сергеевич кивнул и продолжил его мысль:
— У одних страсть к небу, у других — к слову и краскам, у третьих — к звукам музыки. Вспомним умную Бехтереву, говорившую, что высшая деятельность мозга — творчество. В этой высшей деятельности и открывается национальная идея. И называется она коротко: Высокоплан. Наш ответ Сервантесу. Жаль все-таки, что он не бывал в России. Он удивился бы, вдохнув почти тот же дух. Напомню, друзья, что говорил известный нам всем почитатель Рыцаря Печального Образа Унамуно об Испании… Ну, собственно, то же, что и наш поэт: «Аршином общим не измерить». А далее — то же, что и Бердяев о России и русской человечности: Третий Рим? Да, но Рим Жалости, а не Меча.
— Почему не Рим Любви? — спросил часовщик.
— В России любовь — прежде всего жалость к страждущим, нищим, обреченным.
— Где вы ее видели? — не удержался от удивленного вопроса Косточкин.
Аркадий Сергеевич усмехнулся и направил линзы на него.
— Ну, не на экранах, конечно, не в газетах. Все происходит тихо, подспудно… Ведь и Дон Кихот совершал свои подвиги не для печати!
— А для чего? — спросил еще более удивленно Косточкин.
— Сперва они случились, а потом уже были обнародованы. Случились в душе Сервантеса. Согласен, может, автор и мечтал о деньгах и славе, но — не его герой.
— Что было бы, если бы его деяния не описал Сервантес? — тут же спросил с тихой улыбкой Валентин, светлея в полумраке седоватыми висками. Косточкину он показался вначале пожилым, но сейчас почему-то стало явно, что лет ему около сорока пяти.
— А с твоими Пастухами и токарями? — спросил хозяин.
— Они летали бы, — ответил Валентин.
