Он никогда не позволит себе, даже в ещё большем опьянении войти к ней в комнату… Опуститься просто так, по-свойски, на циновку, откинуть тихо и осторожно тёплое одеяло и скользнуть неслышно в постель…
Её тело вздрогнет от неожиданного прикосновения, а может, просто от дуновения ночного ветерка, чисто случайно проскользнувшего вместе с ним… Но тут же успокоено замрёт в предвкушении той неги, которую подарят его больше сильные руки… Он ласково проведёт ладонями по самым крутым и волшебным изгибам тела, о которых не позволяет себе мечтать днём, и которые ночью сводят его с ума…
Сколько он сможет сказать ей смелым и уверенным жестом! Одним только жестом… Но женщины любят ушами… И он будет шептать ей самые ласковые слова… И ни одно не будет достойно её красоты… Тогда он осторожно прикоснётся к непослушным завиткам на висках. О, эти её волосы, они способны свести с ума кого угодно, а уж он – раб навеки! Так хочется пропускать эти несравненные пряди, напоминающие чудесный нежный пух, сквозь пальцы… Пусть они обовьют его шеюкак вечные кандалы, но только бы ощущать их невесомую теплоту…
Потом бы он, крадучись, коснулся ее закрытых глаз, таких глубоких и осторожных… Её веки затрепещут при внезапном пробуждении от сладкого сна… Они встрепенутсяудивлённо, испуганно, затем томно и расслабленно, а потом… Радостно засверкают счастьем. Глаза любимой женщины. Сколько в них, в их бездонных омутах он нашёл и прочитал любви, обещаний, чарующей неги… Эти глаза… Они бы взглянут в самую глубину его исстрадавшейся души и встретят там безграничную любовь. Они найдут там тот пьедестал, на который он возвёл свою богиню, и убедятся, что это не на миг, не на год, а навсегда, на всю жизнь.
Спроси они его, что бы он отдал за одно мгновение такого блаженства, и он, не стыдясь, не смущаясь, не запнувшись, сказал бы уверенно – всё.
Всё, что имеет.
Всё, чем обладает.
Он готов отдать этой единственной женщине, ставшей смыслом его жизни, – воздух, которым дышит, воду, что пьёт, сон, которым грезит наяву, любовь и жизнь.
Очарование ночи, когда не нужно слов, когда действуют руки и губы… Он бы покрыл каждую клеточку её тела губами, а они, эти поцелуи, жгли бы потом её в течение дня, напоминая о безумствах проведённой ночи.
О, волшебница-ночь! О, сладкие грёзы! Как тяжело думать о неразделённой любви, когда протяни руки, войди в комнату, отдерни одеяло и возьми это несопротивляющееся, покорное тело рабыни! Нет, не рабыни… Радуги… Божественной женщины… Он сам отпустил ее на свободу, отдал под защиту закона. И подарит ли смирение и послушание то необъяснимое, несравненное, неповторимое забвение в жарких объятиях, которые будут гореть только с одной стороны?..
Сможет ли он посмотреть в эти бездонные глаза, полные презрения и укора, рано утром? Нет, он будет вынужденкак паршивый пёс, поджав хвост, бежать и никогда не сметь даже надеяться на радостный блеск в её глазах… И дело не в умении, в опыте – этого у него хватает, он знает, как доставить женщине удовольствие, заставить её долгое время мечтать только о нем. Но можно ли там, где должна править любовь, применять силу?
Что же ему делать?! Как унять этот бешеный стук сердца и зов плоти? Сколько же можно, уподобляясь дикому псу, глядеть на волшебную луну и, как полоумному, вести с ней беседу! Есть ли предел этим мукам?! А, может быть, это всё пустое, нет никакой любви? Просто упрямая женщина играет им…
А онкак юнец купился на её недоступность? Но ведь она его жена, она согласилась ей быть, пусть и по принуждению! А сколько он потерял после этого шага… Но разве можно ставить на одну чашу весов жизнь, любовь и счастье с этой женщинойи какие-то признания его успеха, продвижение вверх… Что ему звания, что ему власть, если душу сжигает огонь, нет, не страсти!.. Это любовь…
Просто молодость и энергия брали своё. Амантлан любил жизнь и все земные радости, которые она дарила. Его бурный темперамент не мог мириться с безысходностью происходящего, терпение рвалось изнутри и грозило порвать крепкие путы разума и воли. Он был вынужден сражаться ежеминутно с самим собой, с чувствами и, как он уже понимал, с безумной и безответной любовью.
Тупик, в который он сам себя загнал, объявив Иш-Чель женой, не имел выхода. Он не знал, как найти даже узкую и невидимую, едва ощутимую тропинку к её сердцу, не ждал и благодарности. Нет, насилие было ему противно, он хотел лишь её взаимности, но холодность и безразличие Иш-Чель сводили с ума, и он внезапно понял, что сердце его живое, что способен не только радоваться или злиться, но и страдать, мучиться. Биться головой об стену и терпеливо ждать, надеясь на волю всевидящих и недремлющих богов. Может быть, они смилостивятся над ним?.. А пока он должен бежать от неё подальше. Завтра же уйдёт из города и поторопит воинов со сборами. Пусть ему не хочется выступать против этих диких отоми, идти в горный неприветливый край, но это лучше, чем выть на луну!
Как же прожить ещё два дня?!
