Он восторженно обходит памятник. Мы одни, уже заполночь. Начинается осень, на Иуду падают желтые русские листья.
- Какая идея! Какой напор! Так это ты выдумал воздвигнуть здесь это страшное создание?.. Да, поставить своего черного человека на площади - это здорово! В этом есть что-то древнеримское... как у Нерона, только мудрей. Ты настоящий подданный республики солнца, как и я!
Друг оборачивается и смеется мне. Мы идем к дому, и я бы мог сказать ему, что "подданным республики" быть никак невозможно, что у него такая же путаница в голове, как у всех русских людей. Но зачем лишать человека, особенно такого прекрасного, его мечтаний и иллюзий? Напротив, пусть цветет и дает плоды его собственное неведомое солнце, которому он пишет стихи и которое так уверенно помещает на небо. Наконец-то хоть для кого-то наступила пора мечтать упоенно и юродиво.
Счастлив тот, кто может сделать это, ничего не отдав и не предав. Друг вынес из детства только образ отца - создателя первого в России птичьего заповедника, а птиц и прочих беспечных существ никто еще не предавал.
Мне же суждено каждый день, направляясь в присутствие, видеть Иуду на площади.
Хотя вру - теперь друг тоже совершил предательство своего спутника, и именно я подтолкнул его к этому. А кто соблазнит одного из малых сих... Конечно, я мог утешать нас обоих мыслью о том, что преступник мог ограбить и даже убить друга в какой-нибудь безлюдной местности, - ведь они направлялись в знаменитые глухие брянские леса, уже давшие России столько святых подвижников. Однако я знал, что мысль эта не то чтобы лжива, но не первична. А первичной была странно прорезавшаяся в мозгу мысль - после допроса предложить вору Керемету стать первым химическим юродивым.
Ведь передо мной появился субъект достаточно неординарный - это я понял и со слов друга, и из материалов уже бегло просмотренного дела, и из нескольких слов самого вора: вернее, не слов, а тона и выражения. Вдобавок Керемет был существом с некоторыми понятиями, не чуждыми культурному человеку, - он происходил из зажиточной мещанской семьи и окончил церковно-приходскую школу.
Но вернусь пока к другу. Когда хмельная поездка к Иуде закончилась, когда сама ночь оборвалась и утро заполнило комнату косыми лучами, он снова вспомнил о своей потере.
- Теперь весь путь мне предстоит одному...
- А далеко ты направляешься? Надолго?
- Навсегда. Из Брянщины я поверну к Дону, потом к Волге - любимой сестрице Ра. Я пройду по ней до устья, туда, где оканчивается Россия и начинается сушь. Потом через эту сушь выйду к Бухарскому ханству, а там - к индийским горам, где не то в вечной черноте, не то в вечной белизне сидят тибетские мудрецы. Я расскажу им про наше солнце, про Волгу и Дон, и, может быть, я очень на это надеюсь, мы вернемся назад.
- А Керемет?.. Он все это слышал и согласился? - невольно спросил я.
- Да, согласился. Это был настоящий человек.
- Солнце... А помнишь, как в Петербурге вы предложили обывательской публике стащить его с небес и судить судом судомоек? - напомнил я другу, и мы оба рассмеялись. Я все же не дал унынию захватить его душу целиком.
- А что тебе еще нужно, кроме солнца?
- Мне? Разве что... Аленушку.
- Ко-го?!
- Да, русскую Аленушку, ту самую, не смейся, с картины Васнецова. Аленушку, которая пошла бы со мной всюду, с которой я не замечал бы дороги... То есть замечал бы, но только в самом лучшем смысле!
Друг запутался: он говорил то, что мало кому говорил. Он был уже одет весьма прилично - на время пребывания в городе я одолжил ему кое-что из своего гардероба. В общем, друг выглядел теперь как вполне благополучный жених.
- Ну поздравляю! - сказал я ему. - Мечта твоя, быть может, сбудется. Пойдем, представлю тебя одному семейству.
Настало время подробнее описать Алену, ту самую, на которую возливалось вино во время наших уездных месс. Конечно, на васнецовский образ она походила мало. Я уже упоминал, что эта барышня была очень мала ростом - на голову ниже моего плеча. Вся она была даже пронзена светом какой-то маленькости. Ее колени были острые, как копья, а ладони были не шире плотвичек, которых ее маленький брат ловил на удочку в заросшем домашнем пруду прямо за огородом.
Нос ее был очень тонок, словно сделан из китайской рисовой бумаги. А веки были совершенно лишены ресниц, и Алена имела странную привычку часто закрывать их, например, во время разговора. Еще при первом знакомстве с нею я понял, что это не вечная сонливость и не невежливость по отношению к собеседнику. Очень любила она, прикрыв маленькие-маленькие веки, водить по своему лицу тыльной стороной ладони, касаясь то лба, до скул, то губ.
Еще раз повторяю: Алена не была сонной и неряшливой девицей. Наоборот, она была очень домовитой хозяйкой, к тому же довольно сильной и удивительно выносливой при таком, казалось бы, крайне хрупком сложении.
