Лени только смотрит, улыбка меж губ почти, он бы сказал, самодовольная, дозволяет случиться путанице в именах, запустить мужские отзвуки, о которых не может не знать. Если она не хочет, чтоб он выходил на улицу, зачем же тогда молчит лишь в такие мгновения?
– Я только радовалась, что
Лени думала, что это объясняет. Но слишком уж отдает идеологией, ему пока неуютно. Он не умеет слушать такие разговоры, когда вместе нанизывается больше, чем просто лозунги: не научился слушать революционным сердцем, да ему вообще-то и не дадут времени отрастить себе революционное сердце из тусклой товарищеской любви, нет, на это сейчас нет времени, да и ни на что его нет, кроме еще одного вдоха, жесткого вдоха того, кому на улице уже страшно, нет времени даже сбросить этот свой страх каким-нибудь освященным веками манером, нет, потому что вот подступает шуцман Хаммут, дубинка уже в замахе, сектор коммунистической головы глупо вплывает в поле обзора, столь не сознавая присутствия шуцмана и его власти… у шуцмана это первый удар прямой наводкой за весь день… о, момент выбран идеально, он чувствует его и в руке и на дубинке, уже не болтающейся вяло на боку, но упруго отведенной назад мускулистой дугой, в вершине замаха, пик потенциальной энергии… далеко внизу эта серая вена в виске, хрупком, как пергамент, так ясно выделяется, уже подергивается предпоследним ударом пульса… и, БЛЯ! Ох –
Где-то среди ночи сэр Стивен из Казино исчезает.
Но прежде сообщает, что Ленитроповы эрекции в высшей степени интересуют Фицморис-хаус.
Затем наутро врывается Катье – и клекочет яростнее промокшей квочки: сэр Стивен пропал. Ни с того ни с сего Ленитропу все что-нибудь сообщают, а он едва проснулся. В ставни и окна барабанит дождь. Утра понедельников, расстройства желудка, прощанья… он моргает, глядючи на затуманенное море, горизонт укрыт мантией серости, под дождем поблескивают пальмы, тяжелые, мокрые и очень зеленые. Может, из него шампанское еще не вышло – десять необычайных секунд в его поле зрения только любовь к тому, что он видит.
Затем, извращенно это сознавая, он отворачивается обратно в комнату. С Катье пора поиграть, итак…
Лицо у нее бледное, совсем как волосы. Ворожея дождливая. Поля шляпки обрамляют лицо шикарным сливочно-зеленым ореолом.
– Ну и пропал, значит. – Проницательность эдакого порядка может ее спровоцировать. – Не повезло. А с другой стороны – может, и повезло.
– Да ну его. Что тебе известно, Ленитроп?
– В каком это смысле – да ну его? Вы что – людей просто вышвыриваете?
– Хочешь выяснить?
Он стоит, покручивая ус.
– Рассказывай.
– Сволочь. Ты всё этой школярской пьяной игрой саботировал.
– Что – всё, Катье?
– Что он тебе сказал?
Придвигается на шажок. Ленитроп не сводит глаз с ее рук, а сам думает об армейских тренерах дзюдо, он таких видел. Ему приходит в голову, что он голый, а кроме того, хмм, похоже, у нас тут стоячок образуется, берегись, Ленитроп. И никто не заметит, не спросит, почему…
– Уж точно не рассказывал, откуда ты знаешь это
– Аахх… – в раздражении она кидается на него, целит рубящим в голову, но ему удается увернуться – он ныряет ей под руку, подхватывает в охапку, как пожарный, швыряет на кровать и сам кидается сверху. Острым каблучком она лягает его в хуй, что и нужно было сделать с самого начала. Слаженность, однако, у нее всю дорогу ни к черту, иначе она б ему, скорее всего, уже давно его собственную задницу на блюдечке поднесла… может, нарочно сейчас промахивается, лишь задев Ленитропа скользом по ноге в тот миг, когда он изгибается, хватает ее за волосы, закручивает ей руку за спину, вжимает ее лицом в постель. Юбка ее на жопе задралась, ляжки под ним ерзают, у его пениса охренительная эрекция.
– Слушай, пизда, не выводи меня, я баб запросто лупцую, я Кэгни Французской Ривьеры, так что берегись.
– Я тебя убью…
– Как? И все саботируешь?
Катье поворачивает голову и впивается зубами ему в руку – повыше, у локтя, куда раньше вгонялись иголки пентотала.
– Ай,
Он отпускает ей руку, которую выкручивал, стаскивает нижнее белье, хватает за одну ляжку и берет Катье сзади, протискиваясь под низом пощипать за соски, полапать клитор, ногтями поцарапать бедра изнутри, тут у нас мистер Техничный, не то чтоб имело значение, они оба готовы кончить – сначала Катье, вопя в подушку, а Ленитроп секунду-другую спустя. Он лежит на ней, потеет, хватает ртом воздух, наблюдает за ее лицом, отвернутым на 3/4, даже не профиль, а ужасное Лицо, Которое Не Лицо, ставшее слишком абстрактным, недостижимым; выемка глазницы, но только не сам изменчивый глаз, лишь безымянный изгиб скулы, выпуклость рта, безносая маска Иного Порядка Существ, существа Катье – безжизненное нелицо, кое и есть то единственное лицо, что он поистине знает либо запомнит.
– Эй, Катье, – тока и грит он.
