Радуга тяготения полностью

Она выходила в свой уличный театр, рассчитывая всякий раз не вернуться, но он этого не знал. На улицах леваки и евреи, ладно, горластые, на вид неприятные, однако полиция удержит их в рамках, для Лени опасности нет, если сама не захочет… Потом, как-то утром, после того как она ушла, он немножко напился, эдак сентиментальненько, и наконец вышел наружу сам, в первый и последний раз, надеясь, что напряги Судьбы или гидродинамика толпы вновь их сведут. Нашел улицу, набитую бежевыми и зелеными мундирами, дубинками, кожей, транспарантами, нестойко трепетавшими на любой манер, кроме продольного, толпой граждан в панике. Шуцман вознамерился его стукнуть, но Пёклер увернулся, и удар пришелся не по нему, а по старику – какому-то бородатому пердуну, неисправимому троцкисту… Пёклер заметил пряди стального кабеля под черной резиновой кожурой, педантичную улыбку на лице шуцмана при замахе, свободная рука его как-то по-бабьи ухватилась за противный лацкан, кожаная перчатка на руке с дубинкой расстегнулась на запястье, а взгляд в наипоследнейший миг дрогнул, будто с дубинкой у него были одни нервы на двоих, и ей может стать больно от стариковского черепа. Пёклер нырнул в подворотню, его мутило от страха. Понабежали другие шуцманы, словно какие-то танцоры: локти прижаты к бокам, руки торчат под углом вперед. Наконец толпу разогнали брандспойтами. По ослизлой брусчатке и трамвайным рельсам куклами скользили женщины, а густые струи били их в животы и по головам, жестокие белые векторы властвовали над ними. Лени могла быть любой из них. Пёклера в подворотне колотила дрожь, а он все смотрел. На улицу выйти не мог. Потом думал об уличной текстуре – о сети желобков между брусчаткой на мостовой. Единственное безопасное место на ней – муравьиных масштабов, бегом по улицам Муравьеграда, подошвы над головой обрушиваются черным громом, а вы и ваши ползучие соседи по уличному движению молчите, теснитесь, направляясь вниз по серым темнеющим улицам… Пёклер знал, как отыскать безопасное местечко среди абсцисс и ординат графиков под крышей: найти нужные точки, не бегая по само́й кривой, не взгромождаясь на высокий камень и тем подставляясь, но терпеливо следуя за иксами и игреками, Р (ати), W (м/сек), T_i (°К), неизменно передвигаясь под безопасными прямыми углами вдоль слабо прочерченных линий…

Когда он начал с некоторой частотой грезить о Ракете, отнюдь не всегда то была ракета буквальная, но знакомая улочка в некоем районе города, улочка на некоем мелком участке сетки, где имелось такое, что ему было вроде бы нужно. Координаты в уме виделись четко, а вот улочка его бежала. Прошли годы, Ракета достигла своей полноты, почти приняла боевую готовность, и координаты эти сместились от картезианских лабораторных х и у к полярному азимуту и дальнобойности выдвинутого на позицию оружия: однажды он стоял на коленях в уборной своих старых меблированных комнат в Мюнхене, понимая, что если повернется лицом согласно некоему компасному пеленгу, молитва его будет услышана – он окажется в безопасности. На нем был халат из оранжевой с золотом парчи. То был единственный источник света. После он осмелился выйти в дом, зная, что во всех комнатах спят люди, однако ему все равно было как-то заброшенно. Пошел зажечь свет – но, еще когда щелкал выключателем, осознал, что в комнате и так уже светло, а он просто все выключил, все…

Наконец-боеготовая А4 к нему отнюдь не подкрадывалась. Ее сбыча не стала кульминацией. Смысл вообще был не в этом.

– Они тобой пользуются, чтобы убивать, – сказала ему Лени, как могла ясно. – Другой работы у них нет, и ты им помогаешь.

– Настанет день, и мы все воспользуемся ею, чтобы покинуть землю. Вознестись.

Она рассмеялась: «Вознестись» – от Пёклера?

– Настанет такой день, – честно пытаясь, – когда им не придется убивать. В границах не будет смысла. Мы обретем все пространство открытого космоса…

– Ох как же ты слеп, – плюнув, как она что ни день плевалась в него его же слепотой – ею и «Kadavergehorsamkeit»[226], чудесным словцом, которое он уже не может представить больше ничьим голосом…

Но вообще-то он вовсе не повиновался, как труп. У него имелись политические соображения, до определенной степени – на ракетодроме политики хватало. Управление вооружения сухопутных войск все живее интересовалось ракетчиками-любителями из «Verein für Raumschiffahrt»[227], и «VfR» не так давно начал предоставлять Армии документацию своих экспериментов. Корпорации и университеты, говорила Армия, не желают рисковать капиталовложениями и рабсилой ради такой блажи, как ракета. Армии больше не к кому обратиться – только к частным изобретателям да клубам вроде «VfR».

– Блядь, – сказала Лени. – Они все там спелись. Ты вообще этого не видишь, правда?

В Обществе границы прочерчивались довольно отчетливо. Без денег «VfR» задыхался – а у Армии деньги были, и она его окольными путями уже подкармливала. Выбор таков: строить то, чего желает Армия, – практическое железо, – или прозябать в хронической нищете, грезя об экспедициях на Венеру.