Ответом ей – лишь сварливое бренчанье в районе басов. Зойре лежит на боку, замер, точно усохшее дитя, над лицом славно потрудились прыжки из окон второго этажа, «первые головомойки» в участках женственными сержантскими кулаками в перчатках, золотой свет предвечерья над скаковым кругом в Карлсхорсте, черный свет ночных бульварных тротуаров, что мелко морщатся, точно кожа, растянутая на камне, белый свет атласных платьев, бокалов, чьи ряды выстроились у барных зеркал, «U» без засечек над входами в метро, какие в гладком магнетизме тычут небо, дабы сбить стальных ангелов воодушевления, томной капитуляции – лицо, устрашающе старое во сне, преданное истории своего города…
Глаза его распахиваются; мгновенье Ленитроп – лишь зеленые складки в тени, высвеченный шлем, еще нужно сопоставить уровни яркости. Затем – милая улыбка, кивок, все нормально,
– Я думал, вы где-нибудь в каталажке.
Извлечена марокканская трубочка, и Зойре принимается разминать жирную толику этого самого гашиша, мурлыча популярную румбу:
– А. Ну, Шпрингер нам прикрыл монетную лавку. Вре́менная заминочка, понимаете ли.
– Не понимаю. Вы же с ним не разлей вода.
– Да ни в коем разе. И он вращается на орбитах повыше.
Все как-то очень сложно, связано с американской оккупационной валютой, которая на Средиземноморском ТВД больше не действует, а союзным силам неохота переходить на рейхсмарки. У Шпрингера с платежным балансом тоже нелады, он по тяжелой спекулировал стерлингами, а…
– Но, – грит Ленитроп, – а как же, э, мой миллион марок-то, Эмиль?
Зойре всасывает желтый огонек, утекающий через край трубочной чашки.
– Улетели туда, где жимолость вьется.
Дословно это сообщил Юбилейный Джим комиссии Конгресса, которая расследовала их с Джеем Гулдом махинации с золотом в 1869-м. Цитата напоминает о Беркширах. Без никаких более резонов Ленитроп понимает, что Зойре не может быть за Плохих Парней. Кто бы ни были Они, Их игра – угашение, не напоминанье.
– Ну, можно, наверно, продавать унциями из моего, – рассуждает Ленитроп. – За оккупационную валюту. Она же стабильна, да?
– А вы не осерчали. Совсем не осерчали.
– Ракетмен выше этого, Эмиль.
– У меня для вас сюрприз. Могу раздобыть этот ваш «Шварцгерэт».
– Вы?
– Шпрингер. Я его за вас попросил.
– Да ну вас. Правда? Черти червивые, ну вы даете! Как мне…
– Десять тысяч фунтов стерлингов.
Ленитроп упускает целый вдох дыма.
– Спасибо, Эмиль… – Рассказывает Зойре, как напоролся на Чичерина и еще как видал этого Микки Руни.
– Ракетмен! Космонавт! Добро пожаловать на нашу девственную планету. Мы только хотим, чтоб нас не дергали особо, ясно? Раз убиваете нас – не ешьте. Раз едите – не переваривайте. Дайте нам выпасть с другого конца, вот как алмазы у контрабандистов в говне…
– Слушьте… – только сейчас вспомнив про Лихину наводку, давнюю, еще с Нордхаузена, – а этот ваш дружбан Шпрингер не говорил, что трется в Свинемюнде, например?
– Ваш инструмент столько и стоит, Кет. Половину вперед. Он сказал, минимум столько и надо на одни поиски.
– Так он не знает, где. Ёксель, эдак он всех нас будет за нос водить – набавлять цену и надеяться, что кому-нибудь хватит дурости ему капусты подбросить.
– Он обычно слово держит. Вот пропуск подделал – у вас же не было хлопот?
– Ну дааааа… – Ой. Ой, ух ты, ага, точно, хотел же про бумажку Макса Шлепциха спросить… – Ну, в общем.
