Радуга тяготения полностью

Сакалл: Сапиль скасать: „Ах ти старый мерсафетс“.

Ратбоун: Ах ты старый мерзавец.

Они смеются, выхватывают револьверы и обмениваются парой-другой игривых выстрелов. Карлик в ярости мечется туда-сюда, издавая писклявые вестернизмы с немецким акцентом, вроде „Этот городишко слишком тесен для нас двоих!“

Сакалл: Ну што, ми опа ефо фидимь. Знатшить, настояштший.

Ратбоун: В нашем мире, коллега, и совместные плановые галлюцинации не редкость.

Сакалл: Кто скасаль, што это планофый каллютсинатсий? Хуу, хуу! Если каллютсинатсий – хоть я и не кофорю, што это он и есть, – то это от пейоти. Или, мошжет, фонютшефо турмана…

Эта интересная беседа длится полтора часа. Без монтажных склеек. Карлик все это время крайне активен, он реагирует на обильные, изысканные и зачастую блистательные доводы. Время от времени кони срут в пыль. Осознает ли сам Карлик, что обсуждают его реальность, – неясно. Такова одна из искусных двусмысленностей фильма. В конце концов Ратбоун и Сакалл приходят к согласию, что единственный способ разрешить спор – это пристрелить Карлика, который расчухивает их намерение и с воплями удирает по улице. Сакалл хохочет так безудержно, что падает с коня в ясли, и нам является последний крупный план: Ратбоун улыбается этим своим неизъяснимым манером. Песня под финальное затемнение:

Имеется и краткий эпилог, в котором Осби пытается отметить, что, разумеется, в сюжет нужно будет как-то ввести элемент «Алчности», дабы оправдать название, но пленка обрывается на середине «э-э…»

Катье совершенно обалдела, но послание распознать способна. Кто-то – тайный друг в «Белом явлении», быть может, и сам Зильбернагель, не очень-то фанатически преданный Стрелману и его компании, – намеренно поместил кинопробу Осби Щипчона сюда, где Катье наверняка б ее нашла. Катье перематывает и запускает пленку снова. Осби смотрит прямо в камеру – прямо на Катье, никакой праздной торчковой суеты, он играет. Ошибки нет. Это и есть послание, код, и через некоторое время она взламывает его следующим образом. Скажем, Бэзил Ратбоун олицетворяет самого Осби. С. З. Сакалл может быть мистером Стрелманом, а карликовый шериф – всей темной грандиозной Аферой, свернутой в один некрупный кулек, уменьшенной, ясной мишенью. Стрелман утверждает, будто она нереальна, но Осби шарит, что к чему. Стрелман оказывается в вонючей лохани, а заговор/Карлик исчезает, перепуганный, в пыли. Пророчество. Доброта. Катье возвращается к себе в незапертую камеру, собирает кое-какие пожитки в сумку и выходит из «Белого явления» – мимо нестриженых фигурных изгородей, отрастающих к былой реальности, мимо возвратившихся безумцев мирного времени, что незлобиво посиживают на солнышке. Некогда под Схевенингеном она шла по дюнам мимо водопроводных сооружений, мимо кварталов новых многоквартирных домов, заменивших снесенные трущобы, в опалубках еще цемент не просох, и в сердце у нее была такая же надежда на побег – перемещалась уязвимой тенью так давно, – шла на рандеву с Пиратом у мельницы под названием «Ангел». Где он теперь? По-прежнему живет в Челси? Да и жив ли вообще?

Осби, во всяком случае, дома, жует специи, курит косяки и двигается кокаином. Остатки военной заначки. Один роскошный взрыв. Не спал уже три дня. Сияет Катье, солнышко ярких красок шипами лучится из головы, помахивает иглой, только что вынутой из вены, в зубах зажата трубка, здоровенная, как саксофон, Осби напяливает охотницкую войлочную шляпу, коя сияния его солнечной короны отнюдь не пригашает.

– Шерлок Холмс. Бэзил Ратбоун. Я была права, – запыхавшись, роняет сумку на пол с глухим стуком.

Аура пульсирует, скромно кланяется. Кроме того он – сталь, он – сыромятная кожа и пот.

– Хорошо, хорошо. Сын Франкенштейна там тоже есть. Хотелось выразиться прямее, но…

– Где Апереткин?

– Вышел раздобывать транспорт. – Осби ведет Катье в заднюю комнату, оборудованную телефонами, корковой доской, к которой сплошь пришпилены заметки, столами, которые завалены картами, расписаниями, «Введением в современный язык гереро», историями корпораций, катушками звукозаписывающей проволоки. – Тут пока не очень организованно. Но все движется, милая, все грядет.

То ли это, что ей кажется? Сколько раз пробужденная и отвергнутая из-за того, что надеяться не годится – вот так надеяться? Диалектически рано или поздно должна восстать некая сила противодействия… видимо, Катье никогда не доставало политики: недоставало на веру, что восстанет… что восстанет воистину, даже со всею властью на другой стороне…

Осби выволок складные стулья – протягивает ей пачку мимеографированных листов, довольно пухлую:

– Тут кое-что невредно узнать. Не хотелось бы тебя торопить. Но конские ясли ждут.