– Сэр Жорж, – последнее средство, обычно изящный рыцарь требует, чтобы его называли Анжеликой, и другого способа привлечь его внимание, очевидно, нет, – если этот балаган рванет, у нас будет национальный кризис. От активистов у меня уже нумератор заедает и ящик для писем забит день и ночь…
– М-м, мне б хотелось заесть вашим ящиком для писек, Клайви…
– …а к
–
– С чего вы так уверены, что американцы смирятся?
Долгое неприятное хихиканье.
– Клайв, вы такая детка. Вы не знаете американцев. А я знаю. Я с ними веду дела. Им захочется посмотреть, как мы обойдемся с
– А мы запорем?
– Все мы запорем, – сэр Жорж взбивает кудельки, – но Операция не подведет.
Да. Клайв Мохлун словно возносится из трясины тривиальных разочарований, политических страхов, денежных хлопот – его выбрасывает на трезвый брег Операции, где под стопою сплошная твердь, где «я» – мелкая снисходительная зверюшка, некогда плакавшая в своей болотистой тьме. Но тут уж никакого нытья – тут, внутри Операции. Никакого низшего «я». Это слишком важно – негоже вмешиваться низшему «я». Даже в опочивальне для наказаний, в поместье сэра Жоржа «Березовые розги», предварительные ласки – игра в то, у кого подлинная власть, у кого с самого начала она была вне этих стен с оковами, хоть сейчас он и затянут в корсет и цепи. Униженья хорошенькой «Анжелики» откалиброваны масштабом их фантазии. Без радости, без истинного покорства. Лишь то, чего требует Операция. У каждого из нас свое место, и жильцы приходят и уходят, а места пребудут…
Так было не всегда. В окопах Первой мировой англичане со временем начинали любить друг друга пристойно, без стыда или притворства, имея в виду высокую вероятность внезапной смерти; в лицах других молодых людей находили улики иномирских явлений, какую-то несчастную надежду, что могла бы помочь искупить даже грязь, говно, разлагающиеся куски человечьего мяса… То был конец света, тотальная революция (хоть и не вполне такая, какую объявлял Вальтер Ратенау): каждый день тысячи аристократов, новых и старых, по-прежнему осененные нимбами своих представлений о добре и зле, шли на громкую гильотину Фландрии, работавшую без передышки, день за днем без всяких зримых рук, уж точно – без рук людских, целый английский класс сводили под корень, те, кто пошли добровольцами, умирали за тех, кто что-то знал и не пошел, и несмотря на все это, несмотря на знание – некоторых – о предательстве, пока опустошенная Европа грязно убывала в собственных отходах, мужчины – любили. Но жизнекрик той любви уже давно ушипел прочь, остался лишь праздный и стервозный педерастеж. В этой последней Войне смерть была не врагом, но коллаборационистом. Гомосексуальность в высших сферах теперь – лишь плотская запоздалая мысль, а истинная и единственная ебля свершается на бумаге…
Бетт Дэвис и Маргарет Дюмон – в кучеряво-Кювильёвом салоне чьего-то дома-дворца. В какой-то миг за окном разносится мелодия изумительного безвкусия, играемая на казу, вероятно – «Кто тот тип?» из «Дня на скачках» (более чем в одном смысле). Играет какой-то вульгарный дружок Граучо Маркса. Звук низкий, гортанный, жужжит. Бетт Дэвис замирает, вскидывает голову, щелчком стряхивает пепел.
– А
Маргарет Дюмон улыбается, выпячивает грудь, глядит свысока.
– Ну, судя по
Может, и
