– Как говорят американцы, в окопах атеистов не бывает. Вы никогда не верили, Вацлав. Вы пришли к вере из страха, на смертном одре.
– И поэтому теперь вы желаете мне смерти?
– Не смерти. От вас мало проку, если вы мертвы.
Еще двое грязно-оливковых агентов вошли и стоят, смотрят на Чичерина. У них обычные непримечательные лица. Это же все-таки онейриновое привидение. Легкое, обыкновенное. Единственный намек на его нереальность…
Радикальное-хотя-и-правдоподобное-нарушение-вероятности…
Теперь все трое улыбаются ему.
Это вой, но вырывается он ревом. Чичерин прыгает на Грабова, почти припечатывает его кулаком, но у остальных рефлексы получше, чем он рассчитывал, и двое уже по бокам, держат. Вот это силища у них – невероятно. Нервами бедра и жопы Чичерин ощущает, как у него из кобуры выскальзывает наган, а хуем – как хуй выскальзывает из позабытой немецкой девчонки в их последнее полусладкое утро, в последней теплой постели последнего утреннего отъезда…
– Ну вы как маленький, Вацлав. Только прикидываетесь, будто вам понятны идеи, до которых вам еще расти и расти. Придется излагать попроще.
В Средней Азии ему рассказывали, каковы обязанности мусульманских ангелов. Помимо прочего – экзаменовать свежеумерших. Когда удаляется последний плакальщик, ангелы сходят в могилу и допрашивают покойника относительно его веры…
Теперь на краю комнаты – еще одна фигура. Ровесница Чичерина, в мундире. Глаза ее ничего не желают Чичерину сообщить. Она лишь наблюдает. Ни донесшейся музыки, ни поездки летней… ни коня в степи в гаснущем свете дня…
Он ее не узнаёт. Да и не важно. На данном уровне – не важно. Однако это Галина, все-таки вернулась из молчаний в города, вновь возвратилась к кольчужным полям Слова, что блистают звеньями, прочными и всегда близкими, всегда осязаемыми…
– Для чего вы охотились на черного брата своего? – Грабов умудряется спросить любезно.
Ой. Как мило, что вы спросили, Грабов. И впрямь –
– Вначале… давным-давно, по первости… я думал, что наказан. Обойден. Я винил его.
– А теперь?
– Не знаю.
– С чего вы решили, что он –
– А чья же?
– Вацлав. Неужто вы никогда не будете
Ладно. Ладно.
– Да. Пожалуй. И?
–
– И вы позволяли мне…
– До сего дня. Да.
Спросил бы Джабаева. Этот клятый азиат – до мозга кости служивый.
– Вы меня отстраняете.
– Можете ехать домой.
Чичерин наблюдает за двумя другими. Теперь он видит, что они в американской форме, – наверняка ни слова не поняли. Он протягивает пустые руки, обгоревшие на солнце запястья, к последнему наложению стали. Грабов, поворачиваясь между тем к выходу, вроде как удивляется:
– А. Нет-нет. У вас тридцать дней отпуска по выживанию. Вы выжили, Вацлав. В Москве явитесь в ЦАГИ, вот и все. Дадут новое задание. Будем перебрасывать немецкий ракетный персонал в пустыню. В Среднюю Азию. Надо думать, им понадобится опытный среднеазиатский сотрудник.
Чичерин понимает, что в его диалектике, в развертке его собственной жизни, возвращение в Среднюю Азию в оперативном смысле означает гибель.
Ушли. Железное лицо женщины и в последний миг не обернулось. Чичерин один в выпотрошенной комнате, где в настенных держателях так и висит семейный набор пластиковых зубных щеток, расплавленных, уставленных вниз разноцветными щупальцами, а щетина указывает на всякую почернелую плоскость, во всякий угол и в ослепшее от сажи окно.
Драгоценнейший народ – тот, что выживет не дольше нас с вами, всеобщее движение во власти смерти и времени: ситуативное приключение.
Север? Какой искатель отправлялся на
Курс бегства «Анубиса».
Киргизский Свет.
Страна мертвых гереро.
Энсин Моритури, Кэрролл Эвентир, Томас Гвенхидви и Роджер Мехико сидят за столом на кирпичной террасе «Der Grob Säugling»[386], гостиницы на берегу голубого озерца в Голштинии. Вода искрится на солнце. Крыши красны, шпили белы. Все миниатюрно, опрятно, несколько пасторально, подвластно приливам и отливам времен года. На запертых дверях – четкие деревянные ×-ы. Канун осени. Му-у, грит корова. Молочница пердит в стенку бидона, бидон отзывается легким звоном, гуси трубят или шипят. Четыре посланца пьют разбавленное мозельское и беседуют о мандалах.
