— Я понимаю, к чему ты клонишь, ханец. Очень хорошо понимаю. Думаешь, старость подкралась к Сыну Пламени, и он выжил из ума? Не отрицай, все вы так думаете! Но я готов хвататься за самую тонкую рисовую соломинку, если она хоть на миг задержит меч, угрожающий моему сыну!
Судя по этим словам, не менее зловещий удел, но выпавший на долю нелюбимого старшего отпрыска, принца Тоомаро, совершенно не заботил его отца. Прискорбно, и очень напоминает отношение моего собственного родителя ко мне. Впрочем, так происходит во многих семьях, где наследников больше одного. Кого-то предпочитают, обычное дело.
Почему же мне стал так неприятен вид троюродного дяди? Будто это мой отец оплакивает Хоно, даже не вспоминая другого сына. Пускай не столь любимого, но той же крови!
Император продолжал на чём-то настаивать, с силой отчаяния в голосе, но я уже не воспринимал его речь. Приёмные покои уплывали от меня, отдалялись, раскачиваясь, подобно отражению луны в тёмной воде… говорят, там живут бессмертные небожители, крылатые и мудрые… пускай хотя бы они ответят… почему?..
Иногда я воскрешаю в памяти события того дня, ставшие границей между моей жизнью при дворе, размеренной и подчинённой строгим правилам, неукоснительно соблюдаемым из века в век, и иной участью, которая со стороны могла бы показаться более свободной, нежели прежнее существование. В такие мгновения образ Хитэёми-но Хидэ, моего отца, кажется олицетворением перемен.
Ведь именно с его руки, трясущей меня за плечо, начался отсчёт событий.
— Кай! Вставай, лежебока! У меня новости — одна другой страшнее!
"И откуда он всё узнаёт?" — спросонья подумал я, не открывая глаз. В такую рань я предпочитал дремать, свернувшись комочком и наслаждаясь теплом покрывал и нагретого пространства под ними, а уж после возвращения на рассвете…
Я вскочил — даже в глазах потемнело. Вопросы и сомнения, предположения и открытия, и угроза высочайшей немилости — всё сплелось и перемешалось в голове, напоминая кокон смятых шелков, которые я в полусонном состоянии сбросил на пол. Взгляните, новая бабочка скоро расправит узорчатые крылышки! Хотя, кто же ей даст?
Интересно, отец по этому поводу заявился ни свет, ни заря? И что такого страшного в моём успехе?
Я поклонился, вежливо приветствуя взбудораженного родителя.
— Никакого толка от тебя нет! — продолжал он заламывать руки, меряя шагами комнату. В подобном настроении глава семейства имеет привычку расхаживать взад и вперёд, мельтеша перед глазами. В стенах же моего пристанища, весьма скромного по размерам, не больно-то побегаешь. Отцу, на голову выше меня ростом, через каждые три шага приходится разворачиваться в обратном направлении, что лишь увеличивает его возбуждение и раздражение.
— Никакого толка? Совсем-совсем? — ухмыльнулся я, воображая, что ещё мгновение — и улыбка осветит его лицо. Он так часто пенял мне на безалаберность, на то, что брат — единственная надежда семьи, но уж теперь-то должен быть доволен! Кому, как не отцу знать, насколько тяжело продвигаться по служебной лестнице человеку, не обладающему особыми способностями? Вершиной его собственных достижений стал седьмой ранг, всего на один выше, чем у меня сейчас. Может быть, поэтому он и раздосадован? Может быть, на самом деле он и не хотел, чтобы я преуспел?
— А какой может быть толк от человека, — отец одарил меня ледяным взглядом, — который является оттуда, где творится
—
Хитэёми-но Хидэ изобразил на лице высшую степень пренебрежения, но всё же присел на край моего футона.
— И это говорит мой сын, вернувшийся из гущи событий! Хоно никогда бы… Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь о позорной смерти этого мерзавца Исаи (я о старшем, разумеется) и о чистосердечном признании его младшего брата?
Мои глаза, видимо, расширились от изумления. Левый Министр наложил на себя руки, а Верховный Судья сознался, что участвовал в заговоре? Выходит, нам не нужно доказывать свою правоту, мы спасены?!
Отец раздражённо прищёлкнул языком.
— Так я и думал! От чужих людей узнаёшь важные вещи, когда собственный отпрыск был рядом, и ничего не… впрочем, разве тебе доступны подобные тонкости?
— Постойте, пожалуйста, — я ухватил отца за рукав любимого заппо[44] насыщенного имбирного цвета, в которое тот успел вырядиться с утра. Впрочем… Если поразмыслить — не такое, наверно, и утро, раз что-то успело произойти и получить огласку!
Тот дёрнулся, но затем передумал уходить. Решил, что всё же добьётся от меня каких-то пояснений? Что ж, обольщаться — святое человеческое право. Тем сильнее будет разочарование. Хотя, куда уж сильнее?
— Что? — недовольно спросил он.
— Вы говорили о смерти Исаи-но Кадзи, Министра Левой Руки? — уточнил я.
