– Ты мне сказывал, когда вместе с тобой по башням на лошадках ехали.
В глазах Владислава сверкнул интерес, он задумался, припоминая.
– Манус-то бывший жив, Ханна? Тот, чью личину ты украла, чтобы меня вокруг пальца обвести.
– Жив, – виновато опустила глаза девушка. – Едва не пришиб… вечоркинскую ведьму.
Князь улыбнулся одними глазами.
– Жаль.
– Что не пришиб? – бросила с вызовом травница.
– Что не у него, а у тебя я прощенья просил за его раны. Да, будет судьба, еще увидимся и переговорим. И как же ты утекла, ведьма?
– Пожалел.
– И ты пожалел, что ли, батюшка? – бросил Влад через плечо старику-словнику, прижавшемуся к стене поближе к лестнице – уж больно грозная беседа выходила у князя с повитухой княгининой. – Его узнаешь? – обратился он снова к лекарке, не дождавшись ответа от старика.
Девушка кивнула:
– Узнаю. Он от меня твоих охотников увел, петлю на книжника накинул ловко, тот и не приметил.
– Испугался, батюшка, – запричитал Болюсь, трясясь всем телом. Уже мерещилась ему усаженная головами Страстная стена. – Подумал, высший маг она. Петля-то моя так и отскочила. А потом она за нож из проклятого железа схватилась, я и вовсе перетрухнул. Да и больного пожалел, уж как тяжко стонал.
– Какого больного? – спросил Владислав, глядя, как переменилась в лице Бяла. Губы ее затряслись, руки задрожали пуще прежнего, в глазах отразилась такая боль, что Владислав с трудом поборол желание броситься к ней и прижать к себе, почувствовать вновь ее тепло, словно дрожь ее тела заставляла оживать его собственное, сжатое тисками самообладания, злости и желания отомстить.
– Братец у нее больной лежал, – заторопился ответить словник. – Мало ли что не схожи. Сказано – братец, так я и не перечил. Не знаю, жив ли. Крепко руки ему выжгли.
Владислав глянул на девушку. Без черного своего платка, с разметавшимися по плечам рыжими волосами, с лихорадочным румянцем на щеках не бабой глядела – девчонкой. Как раньше не увидел он, что не старше словница Ханна его супружницы. Глухая злоба накрыла князя с головой. Имя бы вызнать «братца» этого, узнал бы проклятый ветром насильник, что такое боль, попомнил бы, как куражиться над слабой лекаркой, что сама жизнь из нее на долгие месяцы ушла и только-только возвращается.
Жаль, не умела читать его мысли лекарка. Сжалась, решила, видно, что гнев его на нее нацелен, вот-вот обрушится.
Стыдно стало Владиславу так, что зубы свело, сама голова опустилась.
– Вот какая ты оказалась, ведьма из Вечорок, – пробормотал он сам себе.
– Думала, умнее ты, властитель Чернский, – скривив надменно губы, прошипела Ханна. Видно, решила, что все равно не жить ей, не выбраться из подземелья, где режет людей под колдовскими огнями князь-кровопийца. – Заладил: вечоркинская ведьма… Да, я это. Давно с топью знаюсь. Мать мою она приломала. И если б могла я ею властвовать, неужели не сумела бы отвести от той, что единственная любила меня во всем земном пределе? Да только уж вбил ты себе в голову – ведьма. Бессильная, вилами благословленная на сотню верст окрест родного дома – а все ведьма. Ну, давай, режь. Нет у меня на тебя обиды, благодарю за кров и покой. Впервые за столько лет спала без опаски, ела досыта…
Конрад и Игор смотрели, напряженно застыв, но не на лекарку – на князя. Лицо его словно окаменело, замерло. Владислав чувствовал, как от напряжения гудят мышцы, но пошевелиться не мог. Ловил каждое слово.
А потом, не разбирая чисто ли, опустился на колени перед девчонкой. Она только ойкнула и умолкла.
Владислав обнял ее ноги, прижался лицом к черной колючей ткани и проговорил тихо: «Прости».
Не знал он, у кого просит прощения – у девчонки ли, что гнали вилами по деревням из-за того, что убедил он всех: повелевает кто-то топью. Вот и нашли деревенские ту, на кого страх свой можно, словно на жертвенного ягненка, повесить да забить камнями до смерти, чтобы Смерть цветноглазую умилостивить. А может, просил прощения у тех, кого убили, снасильничали, чтоб к нему доставить… вечоркинскую ведьму.
Не знал он, что с ним такое делается, что творится. Раньше и бровью бы не повел, а теперь – верно, Бяла это все, Бяла – словно душу кто из него вынул и в ступке размял, в труху, в мелкий летучий пепел.
– Что же это делается… околдовала… мага высшего околдовала… – зашептал, пятясь к лестнице, старик-словник. – Ох ты ж, Землица-заступница, блага помощница…
– Стой!
Не понял сперва Влад, кому крикнула Бяла-Ханна, ему или старику. Выпустил ее ноги, вскочил, думая, а не прав ли старик, а ну как и правда зачаровала его Бяла каким-то своим особенным колдовством…
Почувствовав волю, бросилась лекарка к старику и зажала ему ладошкой рот:
– Не говори. Матушка эту молитву шептала, когда око ее приломало.
Владислав почувствовал, словно толкнули его в лоб, как давеча учитель – узловатым пальцем. Сложилось все в один рисунок, почти, только чуток додумать, понять, собрать, приладить одно к другому да осмыслить, как это все вспять обернуть. А для этого – не зря пришел с подсказкой высший маг Мечислав – все у него под носом есть, в руках. Осталось не выпустить.
