– Я-то, – нехорошо усмехнулся Якуб, – может, и не боец. Да только я, дядюшка, Безносой в глаза заглядывал да выжил. Авось она сама мне супротив Чернца подыграет. Верно ты сказал. Одному мне делать под Черной нечего. Мне ведь только дождаться, когда Владислав помрет да сестра с сыном над тем уделом на княжение встанут. Да едва ли я Войцеха Дальнегатчинского удержу. Он за сына готов, верно, горло переесть Чернскому палачу.
– Чего ж ты приехал, раз ждать думаешь? – не утерпел Милош. Хотелось сбить спесь с молодчика, перевязанного белым платком. Силы в самом с наперсток, рожа вся шрамами иссечена, а корчит из себя высшего мага, властителя.
– Я приехал помощь предложить, буде таковая потребуется. Завтра приедет к тебе Войцех из Гати. Расскажи ему то, что я тебе передал. Нам встречаться не стоит. Мало ли, к кому в голову захочет Влад Чернский глянуть. А ты передай Войцеху, что тот, кто с местью приедет под ворота Черны, – врагом будет, а тот, кто слабого защитить, младенца, от жестокого отца, кто молодую мать оборонить от кровопийцы-мужа – тот уж не захватчик, а герой перед Землицей и людьми.
– Так не родила ж еще Черница? – опешил Милош.
– Не родила, да не выкинула. Срок подходит. Только как родит, нужно уж готовым быть.
– Подумать мне надобно над твоими словами, Якубек. Уж один говорил слова-то, до того бойкие, что мы все ему поверили. А потом раз, да и всплыл брюхом-то кверху. Уж не взыщи, племянничек, что я, старик, осторожничаю, – попытался сесть на родственного конька Милош, да только Белый Плат не позволил, оскалился:
– Думай, дядюшка, Владислав Чернский ой как любит тех, кто думает. Он эту думу в полете схватит да вместе с тобой обкумекает. А уж если в его голове та дума есть, зачем вторая. Много лишних голов он на стену Страстную возле своего терема прибил. Знаю-знаю, любишь ты советоваться. Говорят, с лесными братьями советуешься, как бы половчее волка изловить.
– Окстись, Якуб. По осени сгинул закраец из лесного города, так уж какие разговоры.
Ни к чему было знать Якубу, что стайками да шайками прибились головорезы из лесного города к воротам Милоша. От такого воинства кто ж откажется, а что пощиплют изредка купчика или зажиревшего палочника, так сам пощипанный виноват, бери с собой в дорогу побольше дружины.
Нрав новых друзей Милоша Войцех Дальнегатчинский на своей шкуре вызнал. Не успел убраться восвояси племянничек в белом платке, как уж из Дальней Гати гости пожаловали.
У Войцеха на ремне за повозкой трое бегут да одного волочат. Запыленные, насупленные, пленники на ногах еле держатся. А у Дальнегатчинского господина щека в крови да на крайнем возу трое мертвецов.
– Этак ты встречаешь гостей, Милош? Под самыми стенами Скравека разбойнички у тебя шалят, а ты и охрану не выставил.
Войцех не станет юлить, сразу правду-матку рубит. Уж таковы все они в Дальней Гати. Вот и отправил мальчишку учиться у Казимежа-лиса хитрости. Выучил на свою голову – выловили мальчишку из-подо льда, из холодной глубокой Бялы.
– Да времена нынче какие, батюшка Войцех, девкам моим сколько приданого надо, и то никто не берет. Ни денежки лишней охрану нанять. По зиме снег оборонял, да теперь уж придется подтянуть пояс да выйти в лес на охоту. Сгину, никто не заплачет. Избавится Чернец от бяломястовны да возьмет к себе одну из моих дур – вот уж и Скравек мой под пятой у Владислава Радомировича.
С удовольствием заметил Милош, как налилась багровым шея Войцеха при упоминании бяломястовны…
Какова была лебедушка белая, красота колдовская, как голову кружила Тадеушу. Много ли времени прошло, а уж и не осталось и следа от красоты да юности.
Баба. Страшная, отечная, словно вымоченное яблоко. Вот какова стала бяломястовна Эльжбета.
Глядела на нее Надзея день ото дня и думала: силен ты, Чернец, поганить то, к чему рука твоя проклятая коснется. Скольких сгубил, а сам все живешь, властвуешь.
Надзея поднесла к губам княгини склянку с настоем, что приготовила лекарка. Эльжбета скривилась, но выпила, отерла губки белым платочком. Вспотела она в душегрее, раскраснелась, и дух от ее располневшего тела шел тошнотворный, тяжелый, так что Надзея незаметно отвернулась, чтоб отдышаться.
«Да, в конце концов, – подумала она про себя, – разве для того я нанималась, чтоб дуру эту рыхлую на гулянье по саду одевать. Пусть Ханна с ней возится».
– Ханна!
Лекарка явилась тотчас. Бесшумная, кроткая, как овца на выгоне, да какая-то бледная, хоть мордою по стенам черти. Руки трясутся, глаза в половину лица – напуганные.
– Что это с тобой, словница Ханна? Никак небову тварь увидала, – съязвила Надзея.
– Собака меня напугала, – ответила Ханна спокойно. Уж и руки не трясутся, и подбородок задран в небо. Гордячка.
– Нежна ты, матушка, всякой брехливой суки бояться, – усмехнулась Эльжбета.
– Сука-то брешет, да не укусит, – не меняя спокойного тона, ответила Ханна. Только глаза сверкнули. – А вот кобелей я, княгиня, и правда боюсь.
– То-то вокруг тебя кобели так и вьются, – тяжко дыша, зашипела на нее Эльжбета. – Верно, на страх идут. А ну, помоги мне подняться, душегрейку поправь.
