Его голос был мягким и тихим, глаза добродушно блестели, так же как и обворожительная белозубая улыбка. Утренняя пробежка и последующие физические упражнения занимали ровно пятьдесят минут, и все это время каждому встречному он желал здоровья и хорошего дня.
— Доброе утро, Евгений Петрович. Хорошая погодка…
— Чудесная, Анечка. Желаю вам здоровья!
И он уже неспешной трусцой бежал мимо.
Раз-два, раз-два-три… оп-оп-оп…
— Здравствуйте, Евгений Петрович.
— Здоровья вам, Федор Афанасьевич. Удачи сегодня!
— Дядя Женя, какое красивое утро!
— Как твои глазки, Настенька. Жениха тебе хорошего, девочка…
Он уже бежал дальше.
А потом, после завтрака, он каждый день измерял талию шелковой тесьмой, и, если отметка перемещалась хотя бы на сантиметр, это означало строгую диету, правда, в его случае несколько своеобразную — три-четыре чашки кофе и пара шипучих таблеток витамина С. Плюс вода. Именно такая диета являлась чуть ли не ежедневным рационом питания бывшего английского премьера, баронессы Тэтчер.
Железная леди.
Он очень симпатизировал Маргарет Тэтчер. И очень ее уважал. Даже в то время, когда обе страны были разделены железным занавесом. Быть может, в то время даже больше.
После сорока измерять талию нелишне хотя бы пару раз в месяц. Лучше чаще. А уж после пятидесяти это следует делать ежедневно. Что он и делал.
Он был из породы красивых мужчин, которые оставались таковыми до глубокой старости, не позволяя себе превращаться в расползшихся по дивану увальней, похрапывающих у телевизора.
Был и еще один ежедневный тренинг — партия в шахматы. А его противники кое-что смыслили в этой игре, попадались среди них и гроссмейстеры.
Правда, и на его работе порой выпадали те еще шахматные комбинации, и его оппоненты бывали похлеще иного гроссмейстера. Его работа была ему и хобби, и увлечением, и любовью, и верой номер один в жизни. Только он никогда не задумывался об этом, а скажи ему — лишь пожал бы плечами.
Правда, хобби у него тоже было. Целых два. Он коллекционировал марки, из-за чего некоторые, любя и не без доли уважения, называли его Филателистом, и еще он коллекционировал африканские маски и иные тотемные предметы. Последнее увлечение осталось от молодости. Очень бурной молодости.
Никто ни разу не видел его угрюмым. Он никогда не позволял себе не то что вспылить, но даже повысить голос. Его интонации всегда были мягкими и доброжелательными, а на устах играла словно навечно запечатленная улыбка. В сочетании с прозрачными глазами отшельника, меняющими свой цвет от серых к выцветше-голубым, его можно было принять за монаха. В каком-то смысле он таковым и являлся. В каком-то далеко не привычном смысле это было так.
Сейчас он бежал к своему дому с огромным полукруглым окном во всю стену третьего этажа и радостно улыбался яркому утреннему небу и соседям, тем из них, кто не поленился встать в такое прекрасное утро. А они провожали его такими же добродушными улыбками.
Всем, всем здоровья в этот солнечный день, который лишь начинается. И всем, всем много счастья.
А соседи копались в своих грядках, стригли лужайки перед домами из новомодной немнущейся травы, и уже очень скоро начнется рабочий день, а пока еще есть время поизображать из себя беззаботного дачника.
Всем, всем счастья в это солнечное утро.
