— Потому что мы приставили к башке по волыне, Монголец. Я не слышал твоего слова, ты не слышал моего слова, а уже… — произнес Лютый. — Пляшем как по нотам. Только с той разницей, что я не расставил снайперов за деревьями.
Лицо Монгольца оставалось непроницаемым. Только боксер в легком весе перевел свой «Ланд-38» в режим автоматического ведения огня. И тогда из-за «линкольна» появился этот человек в камуфляже. Он шел медленно, и с него не спускали глаз, и с его ноши — целый арсенал… Он встал рядом с Лютым, посмотрел на Монгольца и его людей, затем положил на землю два милицейских «калашникова» и снайперскую винтовку.
Воздух сразу же наэлектризовался.
Монголец как завороженный смотрел на оружие, лежавшее на земле. Потом перевел взгляд на человека в камуфляже. Смотрел на него со странным холодным любопытством. Воздух задрожал. Мышцы людей напряглись, люди превратились в натянутые струны. Если какой-то сукин сын сейчас не выдержит…
Горло и гортань Аркадия Степановича стали сухими и горячими, словно он испытал многодневную жажду. Вот они выхватывают оружие, и густую, почти осязаемую тишину взрывает грохот множества выстрелов. А потом они находят и убивают его и его семью…
Аркадий быстро закрыл и открыл глаза, и страшное видение исчезло.
— Все твои люди живы, Монголец, — спокойно произнес человек в камуфляже. — Это их оружие. Пусть себе лежит… Потом заберешь и людей, и оружие. Это все надо заканчивать, Монголец, пора.
Миша Монголец смотрел на него, не мигая, — давно незнакомые люди не обращались к нему на «ты». Вряд ли кто решился бы выказать ему подобное неуважение. Может, он вспомнил безумный рассказ Роберта о летающих скальпелях…
— Пойдем, Лютый, пройдемся. Перетрем с глазу на глаз. А то здесь есть посторонние.
Боксер в легкой форме сделал было шаг следом за Монгольцем, и тогда тот резко обернулся:
— Я сказал — с глазу на глаз, Роберт! — Голос прозвучал властно и чуть не сорвался на хрип, и только сейчас стало ясно, какое напряжение испытывал этот человек.
Лютый и парень в камуфляже также обменялись взглядами. Затем Лютый кивнул, повернулся, выставив вперед костыли, и они с Монгольцем медленно двинулись по тропинке, ведущей к опушке леса.
Отсутствовали они долго, и молчаливое противостояние между двумя группами людей ни на мгновение не ослаблялось. Роберт Манукян прислонился к «шестисотому» Монгольца и насмешливо глядел на людей Лютого. Он попытался что-то насвистывать, затем прекратил. Остальные лишь мрачно глядели друг на друга.
Аркадию это время показалось вечностью. И прежде всего потому, что напряжение между двумя группами людей достигло своего апогея, и, шелохнись он хотя бы, они немедленно обнаружат его и на нем-то уж отыграются сполна.
Наконец Лютый и Монголец появились. Они возвращались той же самой тропинкой, по которой ушли в лес. Монголец поддерживал Лютого под локоть. Но главное было не это. В свободной руке Монголец нес костыль Лютого.
И вот тогда все переменилось. Словно кто-то проколол воздушный шарик.
— Скажи, ара, — ухмыльнулся рыжий водитель, обращаясь к Роберту, — а правда, что армяне лучше, чем грузины?
— Правда, — подтвердил Роберт.
— Чем лучше?
— Чем грузины…
Это был взрыв смеха. Они просто грохнули. Все, кто здесь присутствовал. Все начали ржать, как будто ничего лучше, кроме этого старого анекдота, в жизни не слышали. Иногда в их смехе проскальзывали радостно-истерические нотки.
— Ну, братуха, сказанул!
— Эй, ара, давай курить.
— Ну, братуха, травись, не жаль.
— Эй, ну сказал — чем грузины!
— Пушку спрячь, ара…
— Прикурить дай, зажигалка в машине…
— Эй, Роберт, — произнес рыжий водитель, — мы с тобой перетереть собирались…
— Теперь уже перетрем, ара…
Лютый и Монголец вернулись к своим людям. Они еще некоторое время что-то говорили друг другу. И перед тем как проститься, крепко обнялись.
«Господи, что это? — мелькнуло в голове у Аркадия Степановича. — Прямо как в “Крестном отце”…»
В этом предложении точки были расставлены, но оставалось еще немало других предложений. Еще очень немало.
А потом они сели в огромные черные автомобили и общей колонной двинулись прочь. Одна из машин вдруг просигналила, другая подхватила, и все превратилось в один режущий слух гудок, уносимый отсюда ветром.
Аркадий Степанович поднялся наконец в полный рост и почему-то пропел:
— Братва, не стреляйте друг в друга… Надо же, — и он вдруг тоже рассмеялся, — чем грузины…
Пушистый белый зайчик сохранил свою норку. И матерые хищные волки ушли прочь от его зайчат и его зайчихи. Белой и пушистой… Которую он будет любить сейчас, отправив детей купаться на озеро.
Только поест. Очень хорошо поест — мангал-то еще не остыл. А жрать так хочется, аппетит просто волчий… Осетрина и шашлычок…
А потом он будет любить свою зайчиху. Возможно, прямо в «октавии», а может, еще где, и уж наверняка — дома. В теплой и уютной норке он будет любить свою зайчиху. Белую и пушистую. Он будет любить ее всю ночь.
Оставалось еще немало других предложений с непоставленными точками. Еще очень немало.
