…Я остановился, тяжело дыша. Как-то я дошел до института. Мысли кружились хороводом. За изгибом коридора послышался нарастающий натуженный скрежет колес — везли что-то тяжелое. Я застыл, зачем-то затаив дыхание. Пять одинаковых матовых металлических ящиков высотой в человеческий рост. Их молча везли техники из отдела кибернетики. «Юри Отс говорил, что сборка займет всего три часа, они ведь уже готовы к работе — только установить на платформы и подключить к кабелям в Зале Заседаний», — вспомнил я слова приятеля, пропуская мимо молчаливую процессию. Отс, Отс… тоже что-то фантастикой увлекся, лунные базы решил проектировать, всерьез думает, что «Лунный Проект» кому-то может понадобиться. Бросил дорогие заказы по военным спутникам, занялся мечтой детства. Все тут просто посходили с ума!
Я коллекционирую карандаши.
Особую нежность я испытываю к старинным итальянским карандашам IV-века, к которым, быть может, более восьми веков назад прикасались пальцы великих мастеров Возрождения. Карандаши сделаны из черного глинистого сланца и из порошка жженой кости, скрепленного растительным клеем. Они хранятся у меня дома в герметичных футлярах. Жена заказала эти футляры несколько лет назад в Токио вместе с набором специальных ножей для заточки деревянных карандашей — на работе я использую деревянные карандаши из настоящего кедра, с узорной стальной окантовкой. После напряженного рабочего дня, а последнее время таких эмоционально тяжелых дней становится все больше и больше, эти ребристые кусочки дерева действуют на меня успокаивающе. Я не променяю их ни на какие современные электронные ручки, массовые, безликие, мертвые. Деревянный карандаш ценен тем, что его можно собственноручно затачивать, чувствуя пальцами тепло настоящего дерева. А уж токийские футляры из кожи — ручная работа известного мастера Асакавы — вообще выше всяких похвал.
Гарольд надо мной издевается, говорит, что я развожу канцелярщину и что мне прямая дорога в кабинет начальства, желательно на смену заведующему Главной Лаборатории профессору Йозефу Аушвицу Биркенау. Он давно мозолит глаза не только Гарольду. Я же в заточке карандашей, в этой незамысловатой школьной процедуре, усматриваю некое медитативное почти мистическое действо, сродни которому испытывали самураи, приводя в порядок свое оружие. Только нельзя говорить об этом Гарольду, иначе его дружеским, но колким издевкам не будет конца — пусть уж лучше он придерживается своей «канцелярской» версии. Кто знает, может быть, лет через двадцать, окончательно устав от науки и преподавания, я и стану неплохим администратором или, скорее всего, просто историком науки.
Пока, правда, что-то не тянет.
Огонек любопытства к познанию окружающего мира все еще теплится во мне, все-таки, несмотря ни на что, сказывается единственная в своем роде российская научная школа. Хотя огоньку этому далеко до ревущего пламени Гарольда. Но таких людей, как Гарольд, вообще должно быть немного, человечество не выдержит таких проявлений бешеного фанатичного энтузиазма. Тем более энтузиазма в чистой науке. Гарольда мало заботит, как человечество воспользуется плодами научных открытий, его интересует только истина, истина в последней инстанции и ничего кроме нее.
Должна же, в конце концов, кого-то «истина» интересовать, а то наш институт в последнее время погряз в сплошных интригах. Может, это есть нормальное состояние сообщества людей, вынужденных регулярно встречаться и работать под одной крышей?
