После того как Леонардо уехал во Францию и Микеланджело покинул Рим, главной фигурой всей художественной жизни стал Рафаэль. Все крупные заказы проходили через него, что вызывало недовольство обойденных вниманием. Но пока недовольные спорили по поводу того или иного решения, Рафаэль по заказу люксембургского протонотария Иоганнуса Горитца написал в римской церкви Сант-Агостино на третьем пилястре центрального нефа мощную фигуру пророка Исайи в окружении двух миловидных путти, держащих табличку с посвящением на греческом языке. Правой обнаженной до локтя рукой он держит полосу пергамента с надписью на иврите из Книги пророка Исайи (гл. XXVI, 2): «Отворите врата; да войдет народ праведный, хранящий веру». Сама его фигура, полная динамики, придает большую силу словам, взятым из его книги и обращенным к каждому входящему в эту церковь. Исайя облачен в голубую тунику со множеством складок. Оранжевый плащ, покрывающий часть головы, от резкого движения фигуры ниспадает складками у ног. Проникновенный взгляд и мощная фигура Исайи впечатляет и в чем-то даже превосходит пророков на плафоне Сикстинской капеллы, что в свое время вызвало недовольство Микеланджело, обвинявшего Рафаэля в плагиате.
Небольшая фреска поражает мощной пластикой и ярким колоритом. На ее освящение съехалась вся римская знать, чтобы полюбоваться новым творением мастера. За знатью потянулись простые римляне, которым имя Рафаэля было хорошо известно. Это событие не мог обойти вниманием и Агостино Киджи, так как церковь носит имя его небесного покровителя. По такому радостному поводу банкир устроил прием в зале Галатея дворца Фарнезина, во время которого вновь поразил гостей роскошью сервировки стола и изысканностью яств. Неожиданно зашел разговор о фреске Рафаэля в этом зале. Кто-то из гостей вспомнил дистих из «Стансов» Полициано:
– Что и говорить, – согласился Бембо, – в Галатее столько красоты и поэзии, что перед ней меркнет все, включая Полифема со свирелью, смахивающего, кстати, на хозяина дома. Вы не находите?
С его мнением согласились все остальные. Когда об этом узнал Дель Пьомбо, в нем вспыхнула скрытая зависть, переросшая во вражду. В ходе приема хозяин дома уговорил Рафаэля подумать о росписях в только что отстроенных по проекту Перуцци двух новых залах дворца. Ему невозможно было отказать, хотя Рафаэля ждала работа по завершению росписи в ватиканских станцах, к которым он все более охладевал, поручая написание отдельных сцен ученикам, но неизменно внося в написанное и добавляя что-то свое. Делал он это с присущей ему деликатностью, стараясь не задеть самолюбие старательного исполнителя, благодаря чему в мастерской всегда царил дух товарищества и взаимной поддержки.
Рим жил своей жизнью, целиком зависящей от папского двора, где, казалось, празднествам не было конца. Их главной движущей силой был всесильный кардинал Биббьена, непревзойденный мастер по организации спектаклей, турниров, приемов и прочих увеселений. Центром театральной жизни стал дворец Канчеллерия, приобретенный кардиналом Риарио благодаря крупному карточному выигрышу у кардинала Чибо, племянника папы Иннокентия VIII и родственника Биндо Альтовити, с которым Рафаэль поддерживал дружеские отношения.
Внутренний двор дворца был оформлен Браманте для театральных представлений со сложным сценическим оборудованием. На одном из спектаклей благодаря неожиданному курьезному случаю Рафаэль познакомился с Томмазо Ингирами, ученым и директором ватиканской библиотеки. В тот день давали трагедию Сенеки «Федра». Во время спектакля вдруг не сработала
Рафаэль подружился с Федрой Ингирами, оказавшимся скромным добряком несмотря на свою феноменальную начитанность и знания, что особенно привлекало в нем Рафаэля, и вскоре написал его портрет (Флоренция, Питти), пополнивший блистательную галерею римских портретов. Сорокалетний библиотекарь и ученый изображен за рабочим столом с книгами и чернильницей, облаченный в красное одеяние, подпоясанное светлым кушаком, и такую же шапочку на голове. Ингирами о чем-то задумался, держа перо наготове. Взор его раскосых глаз навыкате обращен кверху, словно в ожидании откровения свыше. Рафаэлю удалось запечатлеть на портрете этот удивительный миг творческого озарения во время позирования.