– Нельзя пренебрегать уроками великих мастеров, – убежденно сказал он, – а тем паче бояться в этом признаться. Эти уроки не только обогащают любого молодого художника, но и помогают ему выработать собственный стиль, а это задача не из легких.
Видимо, почувствовав неловкость от произнесенных громких слов, он потупил взор, но в его голосе прозвучала такая неподдельная искренность, что неприязнь Микеланджело к фавориту префектессы стала понемногу рассеиваться, и он стал внимательно к нему присматриваться, словно впервые его увидел. А когда они подошли к «Святому семейству», не отстававший ни на шаг от них Аньоло Дони не преминул спросить Рафаэля, что думает он о картине.
– Среди всех виденных мной во Флоренции произведений эта работа самая самобытная, – прозвучал ответ. – Я считаю ее основополагающей для всего дальнейшего развития живописи, в чем и заключается ее великая ценность.
– Видишь, Микеле, – шутливо обратился Дони к стоящему молча Микеланджело, – ты не прогадал, и я не внакладе, став ее счастливым обладателем.
На обычно строгом лице Микеланджело появилось подобие улыбки, и всем своим обликом он источал удовольствие. Никого из гостей разговор не оставил равнодушным. Дамы обступили тесным кольцом молодого красивого художника, одетого по последней моде, и засыпали вопросами. Микеланджело вскоре наскучили пустая светская болтовня и дамское щебетание вокруг, которое, кажется, льстило его молодому коллеге, и он стал откланиваться. Рафаэль с разрешения хозяйки вечера донны Маддалены хотел было его проводить до дома. Но Микеланджело отговорил его и один покинул дворец. Рафаэлю пришлось еще долго выслушивать восторги дам и отвечать на их вопросы, пока мужская половина гостей проводила время за ломберными столами.
На приеме Рафаэль познакомился со своим ровесником Франческо Гвиччардини, занимавшим несмотря на возраст высокий пост в правительстве Флорентийской республики и обретшим известность литератора. Но взаимопонимания между молодыми людьми не получилось. При всей своей образованности и начитанности новый знакомый неприятно поразил Рафаэля резкостью суждений, что было ему всегда чуждо, особенно если речь шла об искусстве, а вопросы политики его меньше всего интересовали.
С этими двумя портретами супружеской пары Дони полвека спустя произошла любопытная история. В разгар Контрреформации и усиления активности специально созданного нового монашеского ордена иезуитов для борьбы с инакомыслием и ересью напуганный владелец портретов решил прибегнуть к уловке. На тыльной стороне обеих картин по его просьбе малоизвестным флорентийским художником по прозвищу Серумидо были написаны библейские сюжеты «Всемирный потоп» и «Ковчег Девкалиона и Пирры». Оба портрета долго провисели во дворце Строцци тыльной стороной наружу во избежание возможных неприятностей, хотя в то время слава Рафаэля была столь велика, что эта предохранительная мера оказалась излишней. Видимо, трусоватый владелец картин, обжегшись однажды на молоке, стал дуть на воду, а может быть, с супружеской парой Дони у него были свои счеты. И все же надо быть признательными новому хозяину двух шедевров, что у него хватило ума уберечь пусть даже таким странным способом оба портрета, да и вряд ли робкий Серумидо позволил бы себе дерзость писать поверх рафаэлевской живописи.
В связи с успехом Рафаэля не на шутку всполошилась вся завистливая художническая братия. В погожие дни ее сборища обычно проходили в садах Оричеллари, по тенистым аллеям которых когда-то разгуливали, беседуя, прославленные ученые мужи Платоновской академии.
– Никогда не думал, – сказал Кронака, – что в построенном мной дворце будет выставлена для публики слащавая парочка зазнавшихся Дони. Помню, как еще совсем недавно этот парень таскал на спине тюки с пряжей на ткацкой фабрике, а ныне он всеми уважаемый гражданин, породнившийся с самими Строцци.
– Что и говорить, – поддержал его Баччо д’Аньоло, – поглазеть на картины слетаются, как мухи на патоку, все наши доморощенные знатоки. Их хлебом не корми, а дай посудачить об искусстве, состязаясь в красноречии.
Обычно хранящий молчание в компании и прислушивающийся к тому, что говорят другие, Андреа дель Сарто скромно заметил:
– Но портреты ведь и вправду хороши.
– Вон идет Микеланджело! – воскликнул Рустичи. – Его и спросим, что он думает об урбинце, взбудоражившем всю Флоренцию.
Микеланджело с присущей ему прямотой заявил:
– Что бы там ни говорили, Рафаэль – это чудо природы, в чем и кроется секрет его небывалого успеха. И пока вы перемываете ему косточки, он работает не покладая рук.
– Уж не завидуешь ли ты ему? – язвительно спросил его Пьеро ди Козимо.
– Не думаю, что он хоть раз брал в руки молот каменотеса или резец скульптора. Так что делить мне с ним ровным счетом нечего, – последовал ответ.
Что и говорить, молодой урбинец одним лишь своим присутствием смутил покой и взбудоражил ареопаг старожилов, заставив их всех серьезно призадуматься о занимаемом ими всеми месте в искусстве. Даже хваленым фламандским мастерам не удавалось добиваться столь шумного успеха.